ТЕПЛО, НО НЕ ДУШНО. Митсерэу обмахивает меня опахалом из пальмовых листьев. Говорит, ей и самой так свежее, к тому же это помогает отгонять насекомых. Я пишу, потому что Муслак сказал: так надо. По его словам, этот свиток и брусок чернил мне дал один лекарь. Я макаю тростниковый стебель в речную воду. Пишущий кончик лохмат, и убористо писать не получится.

Митсерэу смеется над моими буковками и предлагает показать письмо ее народа. Нехтнефрет говорит, мол, ее каллиграфия лучше, и она сама покажет мне, как тут пишут. Нет уж, кисть они не получат, ни та ни другая. Пусть свиток и длинный, мне придется писать с обеих сторон. Кто знает, когда удастся разжиться новым.

За утро Муслак распродал все шкуры, и, получив деньги, мы тронулись в путь. Идем по реке Пре. Если верить Митсерэу, в этой державе три больших реки и много мелких. Пре – самая крупная. Певица показывает три пальца; один – это Пре. На юге все три большие реки сливаются в одну Великую реку, и дальше течет лишь одна. У Митсерэу с Нехтнефрет для нее нет имени. Река и река. Муслак называет ее Великой, прибавив, дескать, эллины зовут ее Нейлос или Эгиптос.

Земли по обеим сторонам русла поразительно тучные. Вряд ли я еще где-то видал столь плодородные поля; иначе не удивлялся бы сейчас. Все тут зелено, черно и наполнено жизнью. Урожай обещает быть щедрым. Пашни плоские, как моя ладонь, но тут и там виднеются небольшие холмы. На них стоит по домику или по два; на крупных холмах умещается по деревне. Видать, возвышенности не столь плодородны. Землепашцы с виду не богаты, но выглядят упитанными, они трудятся и радуются жизни. Помаши им – и они с улыбкой помашут в ответ.

Вода оттенка морской синевы или зелено-голубая. Выглядит чистой, но Муслак предупреждает, что испивший из реки заболеет. Все тут пьют колодезную воду, вино или еще что-нибудь. Надо расспросить об этом певиц.

* * *

Певицы говорят, что воду из реки пить нельзя круглый год, пусть она и меняет цвет: становится то синяя, то красная, то зеленая. Ею и вино не разбавишь, хотя купаться можно. В Меннуфере река станет еще синее, обещает Нехтнефрет. Она уже бывала в тех краях, а вот Митсерэу – ни разу.

Митсерэу захотела знать, о чем я пишу, и я почитал ей. Оказывается, дома́ и деревни возводят на холмах, чтобы их не затопило, когда река разольется. Порой она поднимается очень высоко и постройки смывает, приходится возводить их заново. Нехтнефрет говорит, что лучше всего строиться на красной земле, но здесь ее нет.

– Можно ведь соорудить плот из бревен и жить на нем, – сказал я.

– Дерево слишком дорого стоит, – возразила Нехтнефрет.

* * *

Наконец я увидел местный плот. Кажется, он был сделан из тростника, такой быстро сгниет. На корабле мне подумалось о гребле. Похоже, раньше я был гребцом; ладони мои помнят ручку кормового весла. Я спросил Муслака, сядем ли мы на весла, если ветер стихнет.

– Он не стихнет. Нет на свете лучше реки для судоходства, чем Великая река, Левкис. Северный ветер гонит тебя вверх по ней почти круглый год. А когда нужно спуститься обратно, просто сверни парус, и течение само все сделает.

Если так, то это просто чудесно. После нашего разговора нам встретилось крупное судно на веслах. Белые, они опадали и вздымались под пение гребцов, и корабль словно летел. Он был окрашен в яркие цвета и явно принадлежал какому-то богатею, который прохлаждался на корме. Судно шло подобно боевой галере. Думаю, и бедняки не внакладе: есть и еда, и работа.

Наш корабль не такой, хотя тоже раскрашен. Он крупнее и оснащен высокой мачтой с широким парусом. Одни канаты крепят мачту, другие держат углы паруса, сшитого из множества полос. Никакого станка не хватит, чтобы соткать полотно такой величины. Когда я говорил с Митсерэу об этом корабле, она объяснила, что сатрапу нужен и он, и команда.

– Разве ваш народ не строит добрые суда?

– Лучшие в мире, – гордо заявила Митсерэу. – Наши корабли и матросы самые лучшие.

Глянув на Муслака, я увидел на его лице улыбку. Он не согласен и, как по мне, прав. Для хождения по этой реке, если верить капитану, серьезных навыков и не требуется.

– Что же тогда сатрап не наймет ваши корабли и ваших матросов? – спросил я Митсерэу.

– Не доверяет. При моей матери Великий царь обошелся с нами ужасно. Теперь, когда его здесь нет, дела наладились, но он опасается восстания. Наши воины очень храбры.

Я спросил Муслака, что он о них думает.

– Так и есть, – сказал капитан. – Многие сражались за Великого царя, и бойцы они крепкие, даже крепче моего народа. Мы мореходы и торговцы. Если нам нужны воины, мы зовем наемников.

Глядя на эту тучную землю, на которой куда ни брось семя ячменя – там и заколосится, я понимаю, что Муслак говорит правду. Такие земли удержат лишь добрые бойцы. Если бы жители Кемета дрались худо, то земли бы у них отняли.

Наш корабль минует храмы. Они огромны, точно горы, белы, как снег под местным слепящим солнцем, и остроконечны, словно мечи. И это – творение рук человека. Невероятно! Нехтнефрет говорит, что в них покоятся древние цари. Муслак же говорит, что жители Кемета возвели много храмов, и очень больших, а гороподобные из них самые крупные. Если бы богам нужны были храмы, разве они бы не создали их? Вместо этого они воздвигают горы и высаживают чащи, и будь я богом, поступал бы так же.

* * *

Прошло много часов. Я на крыше гостиницы, в которой мы заночевали, и пишу при свете лампы. Митсерэу спит, но скоро я ее разбужу. Из свитка мне ясно, что первым делом надо все записать. Сперва займусь дневником, хотя строчки плохо видно и приходится сидеть близко к лампе.

Почти вся команда ночует на корабле, однако мы предпочли гостиницу. Муслак и Нехтнефрет сняли комнату на верхнем этаже, а мы с моей речной женой устроились в постели на крыше, под каким-то сетчатым навесом. Комары здесь злющие, говорит Митсерэу, и, спасаясь от них, люди спят как можно выше. Если комары поднимаются слишком высоко, их сдувает ветром, что мчал нас вверх по Великой реке.

Сегодня устроили песни и пляски, на которые Нехтнефрет и Митсерэу захотели пойти. Муслак согласился заплатить, и мы вчетвером славно провели время. Все, кто не танцевал и не играл на флейте, пел и хлопал в ладоши. Не зная слов песни, я просто хлопал вместе со всеми, а потом быстро подхватывал припевы. Девушки все плясали и плясали на диво гостям. Краше всех была Митсерэу, а Нехтнефрет ярче блистала каменьями. Все смотрели только на наших с Муслаком жен, и они этим явно наслаждались. Трое мужчин играло на двойных флейтах, другие двое – на барабанах. Девушки раскачивались, притопывали так и эдак, гремели трещотками, прищелкивали пальцами и вскидывали ножки выше головы; остальные – кто пел, кто орал.

Мы пили «пиво». Это такое вино из ячменя. Разве можно выдавить сок из его зерен? Впрочем, так говорит Митсерэу, а Муслак ее слова подтверждает. Пиво цвета закваски, и на его поверхности плавает труха. Напиток приправляют кардамоном, и на мой вкус оно слишком крепкое и приторное, но я выпил две чаши за компанию. Пиво цедят через тонкую глиняную трубочку, и, когда чаша пустеет, труха остается на донышке. В конце вечера мы сыграли в игру, в которой били свои трубочки: тот, у кого остается самый длинный осколок, побеждает.

Наконец девушки утомились, и плясать вышли юноши. Танец был несложный, я присоединился. Правда, танцор из меня никудышный, я только всех насмешил: хохотали беззлобно, на такое и ребенок бы не обиделся. В следующий раз справлюсь лучше. Флейтисты и барабанщики танцевать с нами не стали. Женщины пели, но чаще все же хлопали в ладоши, а Митсерэу играла на лютне. Когда выдохлись уже все, мы попили еще пива и искупались в реке. На Митсерэу амулет для защиты от крокодилов.

В сегодняшних записях мое внимание привлекли ветроловы. На крыше нашей гостиницы они тоже есть. Митсерэу объяснила их назначение. Ветроловы стоят по два: один смотрит на север и принимает ветер, направляя его внутрь комнат; второй выгоняет воздушный поток обратно наружу. Первый сродни мундштуку флейты, второй – отверстиям, которые флейтист перекрывает пальцами. Наша гостиница – та же флейта. Когда ветер дует сильно, как сегодня, в комнатах прохладно и почти нет комаров, ведь двери и окна закрыты. Митсерэу называет свой народ мудрейшим. Правда ли это, не знаю, но то, что они смекалисты, это точно.

Я был воином и служил на стороне Сидона, это ясно из прочитанного. Хочу вернуться и поговорить с теми, кто, может быть, меня помнит. Муслак говорит, что из Кемета мы поплывем в его родной город Библ, а оттуда до Сидона рукой подать. Из Библа, заверяет Муслак, попасть в Сидон – плевое дело.

А пока я задуваю лампу и бужу свою речную жену. На крыше спят еще люди, но вряд ли они станут подглядывать. В темноте они точно не увидят нас из-за сеток, ведь в их ячейки не проскочит и малёк. Сквозь них видно лишь при свете солнца. Не забыть бы действовать потише и не давать кричать Митсерэу, а то она вся трепещет и стонет.