Нет ничего бесполезнее, чем продолжать вести этот свиток, хотя я читал его без перерыва с тех пор, как бабуин стянул тесемки. Он уронил рукопись, но я поймал ее. Тесемки оказались на месте. Я успел подумать, что бабуин мне только приснился, однако, вчитавшись, понял, что видел его прежде. Потом открылось еще много чего занятного.
Человек с моим мечом – муж Сабры. После прочитанного я в этом не сомневаюсь.
В Наке Фалькаты не нашлось. Мы с Митсерэу перекусили в харчевне жареной рыбой (очень вкусной) и попробовали местное пиво (слишком приторное). По словам Митсерэу, точно такое мы пили на юге. Когда она уже не могла влить в себя больше ни капли, мы вернулись в комнату, и, пока Митсерэу дремала, я развел огонь в очаге. Потом мы занялись любовью. Еще долго после того, как она уснула, я лежал, охваченный мыслями: каким несчастным буду себя чувствовать, оставшись и продолжая поиски, когда она отправится дальше на север. Я не знаю, откуда мне известно об уходе Митсерэу; возможно, некий бог рассказал. Тогда я твердо решил отыскать Фалькату до того, как мы достигнем первого порога. Никаких оправданий. Фальката где-то здесь, новому владельцу нет резона скрывать ее. С этими мыслями я наконец-то заснул.
Пробудился от звона клинка. Встал и отпер дверь. Стоявший на пороге высокий пожилой человек держал в руках Фалькату. Я так и уставился на него. Он снова ударил по клинку какой-то монеткой, и тот зазвенел. Используя язык Митсерэу, я попытался объяснить, что желаю выкупить меч. Человек ушел, но я успел заметить его плечи и макушку в стойлах, среди лошадей.
Я стоял истуканом. Нет бы выбежать за ним, хоть бы и голышом. Бабуин знаками велел вернуться в комнату и прихватить кошель, выданный мне на корабле, надеть купленную недавно тунику и взять сумку с этим свитком. Я хотел прибить его дубинкой, но проще было послушаться.
Я рыскал по темным улицам. Один раз, уже готовый сдаться, заметил человека с мечом. Побежал за ним с криками, но тот снова исчез. Только я его и видел.
Поднялось солнце. Я попытался вернуться в то место, где мы с Митсерэу снимали комнату, и заблудился. Спрашивал у нескольких человек дорогу, но меня направляли не туда. Либо же я сам неверно понял указания. Улочки здесь кривые, да и гостиниц хоть отбавляй.
Когда нужное заведение наконец-то нашлось, Митсерэу там уже не было. Старик, сдавший нам комнату, сказал, что она ушла с другим мужчиной, молодым иноземцем ниже меня; я такого не вспомнил.
У старика оставались мои щит и копье, которые он с готовностью вернул. Прибавил, что Митсерэу хотела забрать их, однако он не отдал, приняв ее за воровку. Она говорила, будто я уже на корабле, а он все твердил, дескать, мне нужно самому забрать свои вещи. Все это старик рассказывал долго, на местном языке. Как Митсерэу ругалась, и как торопился уйти тот, кто приходил за ней.
В порту я не нашел ни корабля, ни Митсерэу. Человек, рыбачивший с пристани, подтвердил, что большой иноземный корабль отчалил вскоре после восхода солнца. Назывался он «Гадес». Я не помню названия нашего корабля, но судя по описанию, это был именно он.
Думаю, на ночь он еще остановится в каком-нибудь городе или деревне. Задержится там, если мне повезет; я видел, что вниз по реке суда идут медленно: по течению, но против ветра. Корабль может встать и на весла, однако гребля утомляет команду: матросы лишь немного разгоняются, чтобы кормчий мог править. Если наш корабль причалит у другого берега, найму лодку для переправы.
Сегодня я шел и временами бежал, но это было глупо. Завтра куплю лодочку. Повезу в ней свои копье, щит и дубинку. Буду без устали грести изо всех сил.
Чувствую себя больным и разбитым. Кидает то в жар, то в холод, и я лежу, скорчившись, у костра. Огонь не согревает, зато я пишу при его свете.
Уже почти полдень. Чувствую себя сильнее, но все еще недостаточно крепок. Ночью был ужасно болен: то лихорадка пекла, то озноб колотил. Возможно, горящая женщина мне только привиделась, но надеюсь, что нет. Есть ли смысл писать о ней здесь? Бабуин ответил бы, что есть. Он бы четко дал понять это при помощи знаков.
И я пишу растрепавшейся тростинкой.
Чувствую, что смерть близка. Если все же умру и пойдет дождь, то свиток расползется, и уже никто не прочтет записи о многих днях моей жизни, днях, которые, как ни крути, интересны лишь мне самому. Если выживу, то найду способ его сохранить от непогоды и спрячу в надежном месте. Остался последний лист, а потом – все, стержень. Знаю, у эллинов есть название для такого последнего листа[28]. Вспомнить бы.
В кострище остается маслянистый пепел, но огонь мне больше не нужен. Солнце стоит высоко, а земля теплая. Встану и буду идти до тех пор, пока не отыщу место, где меня накормят. Тогда смогу еще написать.
На дороге я повстречал конников. Они назвались меджаями, львиным народом. Засы́пали меня вопросами, но ответить я смог далеко не на все. Потом мы заговорили о лошадях, и я даже подумал купить у них коня (за сходную цену). Удивил всех, заявив, что умею ездить верхом. Меджаи ведь приняли меня за человека из Кемета, говорят, мало кто в тех краях обучен скакать. Пригласили на свою стоянку посмотреть табун. Я шел пешком рядом с ними. Никто из них в Кемете еще не бывал, однако они подумывают наняться к сатрапу, как многие другие соплеменники.
Меджаи предупредили о нехсиу, людях Куша, жестоких и бесчестных. Куш – страна, которую я, похоже, называю Нубией.
Мы посмотрели скакунов и разделили трапезу: свежую говядину и сыр. Кажется, давненько я не ел ни того, ни другого. Свое богатство меджаи измеряют в поголовье скота и коней.
Пришел вождь. Он старше моих новых друзей, бывал в Кемете и еще много где. Говорит, сражался за Великого царя. На его расспросы у меня ответить не получилось, и тогда я поведал ему, что быстро все забываю, показал свиток. Вождь заявил, будто меня коснулся бог, и я – святой человек.
Я ответил:
– Если бог и касался меня, то лишь затем, чтобы проклясть.
Вождь кивнул:
– Всякий, кого коснулся бог, свят.
– Уж лучше бы я все помнил, как остальные.
– Есть много того, о чем лучше забыть, – посмеялся он. – Женщины!
– Есть одна женщина, о которой я должен здесь написать, пока не забыл.
– Расскажи сперва мне, – попросил вождь, – и если забудешь, я напомню.
Я не стал отказывать.
– Прошлой ночью я устроил себе стоянку. Развел небольшой костер и прилег у него, хотя не имею плаща, в который можно было бы закутаться.
Вождь покивал:
– И мне частенько приходилось спать так.
– К огню подошла одна женщина, милая, с браслетами и в красивом ожерелье, со многими перстнями. Назвалась моей женой, сказала, будто любит меня и всегда будет обо мне заботиться, служить мне. Я мерз и попросил ее согреть меня, но она ответила, что это не в ее силах.
– Призрак, – сразу сказал вождь меджаев. – Я часто их видел. Тепла в них нет.
Я пожал плечами.
– Она молила принять ее, любить и лелеять. Я согласился, мы поцеловались. И тут у нее из-за спины вышел высокий рассерженный старик.
– Ее супруг! – в голос рассмеялся вождь. – И меня так же ловили.
– Согласен, хоть он и не назвался. Вообще ни слова не произнес. Только кинулся на женщину. Она бранилась, отступая шаг за шагом, а он в конце концов выхватил кривой нож. Чуть в костер ее не загнал, а она словно бы таяла. По капельке утекала прямо в огонь, и еще пламя горело так жадно.
– Хорошая история. Продолжай!
– Сказав что-то еще напоследок, старик толкнул женщину в огонь, и поначалу ничего не произошло. Я хотел встать, опершись на копье. Было трудно, ведь болезнь забрала мои силы. Когда же мне наконец удалось подняться, костерок вдруг полыхнул огненным шаром, даже волосы мне подпалил. Я ослеп на какое-то время, а когда зрение вернулось, ни женщины, ни ее мужа нигде не было видно.
Вождь меджаев кивнул:
– Лицо у тебя правда обожжено с одной стороны. Да и волосы сгорели.
– Я принял все за сон. Или же это произошло наяву?
– Тебя коснулся бог, – со вздохом повторил вождь.
– Вот что нашлось в пепле. – Я показал два браслета из тех, что были на женщине. – Нравятся? Отдам оба, за коня. Не за всякого, а за доброго.
Вождь браслеты не принял.
– Завтра я покажу тебе чудесного скакуна, – пообещал он. – Сумеешь укротить – будет мой тебе дар.
Я пока не изловил жеребца, которого вождь меджаев показал мне с восходом солнца, но запомнил отметины копыт и снова выслежу его утром. Он необычайно крупный и каштаново-бурый. В его глазах свет. Если бы какой-нибудь бог решил обратить воина-меджая в животное, то выбрал бы такого жеребца.
Он взирает на меня со страхом, я на него – со страстью. Думаю, захоти он объездить меня, и это в его глазах пылал бы огонь, а в моих – застыл бы испуг. Что такое жизнь коня, как не рабство? Я бы холил его и лелеял, хотя пока и о себе толком не могу позаботиться.
У меня в кошеле на поясе лежит золото, но здесь на него корма не купишь. Конь щиплет свежую травку. Кто из нас выдохнется первым?
Когда прошлой ночью я развернул этот свиток, чтобы прочитать его, то обнаружил среди страниц кривую иголку яркого золота. От прикосновения она растаяла. Тогда я решил, что меня сморило на солнце и это мне грезится. Рядом как будто бы шла огромная львица, а потом – высокая, как дерево, женщина. Стоило же обернуться, и видение пропало.
Теперь я пишу, хотя места почти нет. Богиня отвела меня в свой храм. Там на алтаре лежала мертвая антилопа. Большая и очень красивая.
Я выпил воды из источника, срезал мяса с бока животного и зажарил его на костре из бурой травы и сухого навоза. Богиню зовут Менхит; она присела рядом и разделила со мной трапезу. Посмеялась, и смех ее напомнил звон золотой монетки на донце чаши.
– Как ты, что изловил меня, не можешь поймать жеребца?
Богиня обещала, что я его никогда не поймаю, зато попадусь ему сам.
Сегодня я ехал верхом, на север. Иного направления не придумал. Бойкий мальчишка-пастушок сказал, что в городе мне за коня отвалят кучу золота. Я же поведал ему о львах и о том, что Атер пришел ко мне, ища покровительства.
– Его кличка что-нибудь значит? – спросил мальчишка.
– Тьма, мрак, неудача.
– Он не такой! Он прекрасный!
– Так и есть. Это я – неудача для него.
Город, о котором говорил мальчишка, стоит на острове посреди реки. Если мне так же не везет, как и Атеру, корабль уже прошел мимо. Но там, где город, там и толпа народу, и у кого-то может отыскаться меч, возвращенный речным богом.
Откуда уздечка, которую я снял с Атера? Здесь об этом написано? Я стреножил коня поводьями, но мгновение назад освободил. Тут бродят хищники, львы и кто пострашнее. Уж лучше пусть конь сбежит, чем попадет в зубы зверю.
Есть лошади, непригодные для верховой езды. Возможно, есть и такие, что слишком хороши для нее.
Некоторое время я слышал Атера неподалеку. Сижу у костра, берегущего меня от зверей, которых мы оба боимся, и компанию мне составляет только бабуин. Он снова и снова велит писать, все более мелкими буквами. Топлива мало, а из такого небольшого костра защита неважная. Ревут львы; слышал их уже дважды. Где-то поблизости смеется безумец.
Пока я читал, бабуин ушел. Кто такая Менхит, что делила со мной трапезу? Она точно друг, жаль, ее нет здесь. Я один в ночи и дрожу на ветру, который становится все холодней.