ГДЕ МЫ ВСТАЛИ ЛАГЕРЕМ, воды нет. Запасов в тыквах и мехах будет мало. Мзее говорит, что завтра, еще не доходя до храма, мы можем найти источник. Тут есть животные, редкие, но ведь они должны где-то пить?
Сегодня мы далеко отошли от реки, следуя за пересохшим руслом на дне глубокого ущелья, который когда-то, видимо, был крупным притоком. Я больше не помню, как мы отошли от берега, просто знаю со слов Чече и детей, что мы его покинули.
Сандалии почти стерлись, и я поискал в поклаже материалы для новых. Чече спросила, что это я делаю, и когда я ответил, пообещала сплести мне сандалии из травы. А я, наверное, порежу пустой мех и сделаю из кожи мягкую подкладку.
Храм уже близко. Скарабей у меня на шее видит это (или чувствует запах) и дергается, пока я пишу. Царь не хочет входить в храм после наступления темноты. Это, без сомнения, мудро; внутри могут гнездиться животные, леопарды или дикие собаки, которых мы сегодня часто встречали.
Животное, которое я не так давно видел возле нашего лагеря, – это леопард, по крайней мере по форме, только чернее ночи и с пылающими глазами. Возможно, ему не нравится, что мы зашли так далеко.
Я разрешил старшей жене покинуть меня и возвращаться домой. Она рассчитывает, выйдя к реке, встретить корабль. Он и отвезет ее назад. То есть она так надеется. Корабль давно обогнал нас, говорит жена. Отвечаю: встретим его и поднимемся на борт. Жена боится, что царь меня не отпустит. Спросила, можно ли ей тогда уехать одной. Я не возражал, хоть мне и больно (до сих пор горько). Думал возлечь с ней этой ночью, но как я могу, зная, что она надеется бросить меня? Возможно, стоит взять Чече.
Старшая жена клянется, будто мы уже много раз обсуждали ее уход.
Пока я сидел тут, глядя на костры и мучаясь выбором, пришел мой раб. Говорит, что ходил в храм. Место хорошее, хоть и сильно запущенное. Змеи есть, но немного. Спрашиваю: зачем царь меня туда посылает? Старшая жена, та, что желает уйти, сказала, якобы так ему повелел во сне некий бог. Если там ничего не произойдет, станет ли царь меня в этом винить? Не могу сказать, и они тоже.
Снам я не доверяю. Не хотелось бы предстать перед царем в одиночку; он умелый боец, а его телохранители говорят, что он смел, как семеро львов. Если я отниму у царя жизнь, его воины отнимут жизнь у меня.
Я примерил сандалии, которые сделала Чече. Они неожиданно крепкие, да и подкладка не нужна. Сейчас мы с Митсерэу пойдем спать.
Винджари пропал. Богиня дала мне щит. Так много произошло, я даже не надеюсь все записать, хотя Митсерэу и Чече говорят, что надо. То же твердит и служанка Митсерэу. Начну с самого важного.
Мы отправились в сторону храма, но не успели пройти далеко, как из хвоста колонны раздался крик. Один из царских воинов наступил на змею, и та его цапнула. Остальные убили гада, крупного бурого змея с головой как у гадюки. Унгуджа пытался лечить воина, отсосал из раны яд, смазал ее мазью и приложил мясо убитой змеи. Воин все равно вскоре умер, и мы похоронили его на дне пересохшего русла, присыпав могилу камнями.
– Я обещал, что мы не будем тебе опасны в храме, пока я рядом, господин, – прошептал мой раб.
Я признался, что забыл о том.
– Конечно, господин. И тем не менее, я так сказал. Не могу обещать, что опасность не грозит остальным. Лишь тебе. Однако и ты будешь в опасности, если я не отправлюсь вперед предупредить своих. Можно мне идти?
Я подумал, что он просто увиливает от работы и не хочет таскать камни, но все равно отпустил его. Он тут же ушел и не появлялся до событий, о которых я еще напишу.
Храм сложен из камня и очень стар. Митсерэу призналась, что в своем краю видела много древностей, но они ни в какое сравнение с ним не идут. Местами крыша обвалилась. Царь сказал, что внутрь пойдем лишь он да я. Как по мне, мудро, но Унгуджа взмолился, прося взять и его. Когда царь уступил, он посоветовал взять и Мзее. Эту просьбу царь тоже удовлетворил.
Потом царь поинтересовался, не желаю ли и я кого-то позвать. Митсерэу попросилась со мной, однако я испугался за нее и выбрал сыновей. И вот мы вшестером ступили в храм, неся факелы и даже не подозревая, что за нами тайком увяжется седьмой.
Внутри было темнее ночи, ведь мы вошли со света, яркости которого хватило бы ослепить даже льва. После сильной жары внутри стало прохладно. Вверху, под декоративными арками, шуршали и попискивали летучие мыши, под ногами хрустел их затвердевший помет.
Вскоре жук у меня на груди задергался, и я решил поначалу, что он испугался летучих мышей. Глянув вниз, увидел, что он грызет шнурок. Спустя мгновение, когда шнурок наконец порвался, скарабей вылетел вперед, поблескивая золотом и эмалью в свете факелов.
Сзади меня окликнул царь, требуя объяснить, в чем дело. Я попытался рассказать, что мой скарабей ожил, улетел и скрылся в трещине в полу. Пришлось нелегко, ибо я плохо говорю на местном языке, а жестами ничего показать не мог.
– Шнурок оборвался, – заверил царь добрым голосом, – скарабей упал и закатился в трещину. Забудь о нем, как забываешь о многом. Больше ты его не увидишь.
Я попросил помочь приподнять плиту, но царь покачал головой и попятился.
– Мы должны отыскать бога, – напомнил он. – Вот что важно, Латро: отыскать бога.
Сдвинуть плиту оказалось непросто: она была тяжелой, а мы еще и не знали, как за нее ухватиться. Сыновья помогли, однако вниз по истертым ступеням за мной не спустились. Пришлось идти одному, очень медленно, потому как факел здесь горел тускло. Я думал, что скарабей (он так и не нашелся) скатился по длинной лестнице. Когда я жестом позвал за собой мальчишек, они устрашились и не последовали. Тогда же и сами поняли, что, в конце концов, еще не мужи.
Оказалось, мы видели только малую часть храма. Ветер и время занесли его землей, и на поверхности остался один верхний этаж. В нише на площадке покоилось изваяние из черного камня, старика вроде Унгуджи. Я поднес факел к его лицу. Этот лысый, бородатый и улыбчивый божок с брюшком держал в руках чашу и флейту. Я почувствовал то же, что ощущаю в присутствии царя: будто не встречал друга лучше и ближе. От прикосновения идол сдвинулся с места, и, подняв его, я обнаружил в нише отверстие, в нем – свиток поменьше этого.
Забрал находку, но, возвращая на место изображение счастливого старика, услышал позади голос своей старшей жены Митсерэу. Обернулся, едва не выронив свиток.
Она стояла на ступенях, а позади нее – человек чернее нашего царя и уже не такой маленький и дружелюбный, как бог, изображение которого я двигал. Это был высокий муж с видом воина, беспощадного даже к раненым. Он держал Митсерэу за плечи, и у меня не найдется слов описать выражение ее лица. Митсерэу как бы уснула (хотя глаза ее оставались распахнуты) и боялась того, что ей снится.
– Ты должен отдать это Сахусету, – произнесла она. – Или забыл? Ты обещал отдать это Сахусету.
Я не помнил такого, как и не знал, кто этот Сахусет. – Ты дал ему слово. Поклялся отдать это ему.
Я хотел развязать тесемки на свитке, взглянуть на письмена – вдруг да удастся прочесть, – но так и не нашел узлов.
– Тебе его открывать нельзя, – предупредила Митсерэу.
Мне было страшно за жену. Я бы метнул копье в черного человека, но тогда он бы просто ею прикрылся.
– Я люблю тебя, – сказал я, зная, что это правда и что ей о том неизвестно.
– Откроешь свиток, – пригрозила Митсерэу, – и никогда не найдешь свой щит.
Видя, как для нее это важно, я обещал ничего не читать. По правде же, у меня бы просто не вышло. Мой собственный свиток хранится в кожаном чехле, который в пути я ношу за спиной. Новый свиток был невелик, туго скручен и легко уместился рядом с моим.
Едва я застегнул пряжки на ремнях сумки, как высокий черный человек исчез. Я спросил Митсерэу, откуда взялся этот незнакомец, но она ответила, что никого такого не помнит.
– Высокий муж, с суровым лицом, – подсказал я, – с кожей темнее твоих глаз. Его собственные глаза как будто пылали.
– Я видела много подобных мужей, – ответила Митсерэу. – Их только с нами десятки. А ты говорил серьезно? Когда я была на лестнице и ты признался.
Я кивнул, и она меня поцеловала. Утонула в моих объятиях, сладко прижавшись ко мне грудью. Какая же она маленькая! Какая милая и хорошая!
Взявшись за руки, мы вместе спустились по второй лестнице в самый низ, поискали там внутренний зал, где обычно помещается идол бога. Именно туда и велел идти Семь Львов; зато Митсерэу растерялась, стоило напомнить, как она совсем недавно говорила об утерянном щите.
– Думаю, когда-то у меня был щит, просто я этого не припомню.
– Ты мало что помнишь, – согласилась она. – Победив деверя Чече, ты не забрал его щит. Сказал, что он слишком велик и не шибко крепок. Царь тоже не советовал его брать. Вот ты и оставил трофей в деревне.
Если на стенах храма когда-то и были рисунки, прошедшие годы их стерли. Перед нами предстали голые камни, грубые, пыльные и неровно подогнанные. В окна сыпались песок и сланец, тут и там стены ввалились. В какой-то момент впереди послышалось гудение крылышек скарабея; потом я заметил золотой проблеск, но, подойдя, не нашел ничего.
В святая святых обнаружилась грубо вытесанная статуя женщины. В левой руке она держала знакомый крест, в правой – длинную стрелу. Голову ее венчал диск, не то луна, не то солнце, на изогнутых ро́жках.
Встав на колени и опустив голову, Митсерэу стала молиться так тихо, что я не разбирал слов. Наверняка просила о возвращении на север, домой.
Статуя сошла с цоколя, представ перед нами в облике женщины ростом еще ниже моей Митсерэу и окруженной сиянием. Она протянула мне стрелу и, сняв с головы диск, поднесла его к глазам жены.
– Твоя молитва за мужа, что стоит подле тебя, услышана, – сказала богиня. – Отдай ему это. Желание сердца твоего тоже услышано. Ты вернешься домой, хоть и покинешь его вновь, по собственной воле.
Стоило мне принять стрелу, как она расплавилась. Диск со звоном упал на камни под ноги Митсерэу, и тут же богиня исчезла. Статуя вернулась на постамент.
Митсерэу поднялась и подобрала еще один диск, крупнее размером.
– Гляди, Латро! Щит! Мы не замечали его, потому что он лежал плашмя на полу.
Она протянула щит мне. Бронзовый, он позеленел от времени. Ручка с внутренней стороны тоже из бронзы; у маленьких клипеев[24] нет ремней. Я пишу, положив щит перед собой. Закончив, начищу его.
Когда мы вернулись на верхний уровень, я показал щит царю. Он осмотрел находку со всех сторон, не смея коснуться ее. Потом, сказав, что нам пора, подозвал Мзее и Унгуджу. Я уже хотел было позвать сыновей, но те сами подбежали ко мне, трепеща. Младший поведал, как Винджари увидел большую змею и метнул в нее копье. Пронзенная, гадина обернулась человеком.
Я бросился в указанную сторону, позвав за собой насмерть перепуганных мальчишек. Оказалось, тот человек – мой раб. Он кашлял кровью, распахнув рот, и я разглядел его большие клыки. Никогда таких прежде не видел. Как и никто другой, наверное.
Отдав копье и щит Утунду, я поднял раба; так он и умер у меня на руках. Тогда я испросил у царя разрешение схоронить его: он ведь принадлежал мне, и это было меньшее, что я мог для него сделать. Царь согласился.
Жены, сыновья, дочь и служанка отправились вместе со мной в буш. Там, на дне пересохшего русла, где камней больше, мы копьями вырыли могилу. Только когда пришла пора опускать тело в яму, его и след простыл. Я подумал, что его унес какой-нибудь зверь, однако женщины возразили: они все время стерегли мертвого, болтая и отмахиваясь от мух. Заснули, как пить дать.
А может, его унес Винджари, просто мне никто не сказал. Как бы там ни было, сын удалился в буш. Мы с Утунду долго шли по его следу, но безуспешно.
Снова нужно писать. Я развел костер, и света должно хватить на какое-то время. Пока остальные спали, я мелким песком начистил щит до яркого блеска, увидел в нем отраженные языки пламени.
Внезапно огонь в отражении сменился образом. Это был я, только моложе, с перевязанной, окровавленной головой. Юный я бросил меч в реку, предлагая оружие в дар местному богу, но бог закалил его в пламени, что поднялось над водой, а после в ней же и остудил. Вернул мне клинок, и я снова увидел в начищенном металле огонь да собственную тень.
Я вспомнил! Помню прямо сейчас; не то, что увидел в бронзе щита, а само событие, полностью: как трещала в тот день голова, как владела мной слабость. Как я молился за своего спутника, черного человека – царя, это я точно знаю, ибо они на одно лицо.
Я не ведал иного друга, кроме него, и иного бога, кроме речного. Просил благословить моего черного спутника, а в обмен предлагал меч. Бог явил клинок дочерям, прекрасным девам, столь же белым, как и отец, как пена морская. Увидев оружие, те пытались завладеть им, однако бог вернул его мне.
– Ни дерево, ни бронза, ни железо не смогут устоять перед нею, и Фальката твоя никогда тебя не подведет, если сам ее не подведешь[25].
Все-таки я подвел ее, но проступок исправлю. Иначе, объятый скорбью, удалюсь, подобно сыну, в буш и умру там.