СУХАЯ И ВЛАЖНАЯ ОДНОВРЕМЕННО. Вот как я описал бы эту прекрасную землю. Рядом с рекой исходят паром болота, обширные поля тростника. В них полно крокодилов, говорит Чече, но раны, которые она только что перевязала мне, оставил не крокодил. В самой реке водятся речные лошади, некоторые – очень крупные; черные там, где их кожа мокрая, и серые там, где ее высушило солнце. Воинам царя не терпится устроить охоту, что царь обещал им, когда остановимся на ночь. Солнце опустится, и речные лошади выйдут на берег щипать траву. Это лучшее время для охоты. У царя есть ручные, натасканные львы, но они сейчас далеко, придется обходиться своими силами.
За болотами много невысоких деревьев и пышной травы. Там в изобилии водятся антилопы многих видов, и у некоторых – длинные рога. (Есть дикие козы; так вот у них рога еще длиннее.) Один из видов, поменьше, держится ближе к воде. Пока я пишу, они скачут вдоль берега и перебираются вброд. Многие, без сомнения, пойдут на корм крокодилам, а те и рады. Стоит кому-то лишь вскинуть копье, как мелкие антилопы со свистом уносятся прочь.
Мои жены в одной лодке со мной. Приемные дети – в следующей, под присмотром моего раба. Недавно Чече головой указала на дикую собаку вроде той, что убила ее старого мужа. Шкура у нее пятнистая, а сама она похожа на калеку: задние лапы слишком короткие; впрочем, бежала она за нами легко и быстро, пока наконец не уловила новый запах и не свернула. Вот ведь уродина, зато плечи – будь здоров. Мало какой пес бьется так же свирепо.
Вот такая зверюга и загрызла мужа Чече во сне. Все это вторая жена сообщила словами и жестами, ибо ни я, ни Митсерэу многого в ее речи не понимаем. Мы говорим на языке жителей Кемета, а она – на языке царя. Некоторые слова, конечно, совпадают, но таких мало. Ничего, со временем мы освоим ее речь, а она – нашу. Я вот уже немного запомнил.
Чече говорит, что в округе много симба, львов то есть. А еще чуи, леопардов по-местному. Я верю ей: дичи кругом и верно в избытке.
Мы остановились в месте, которое хорошо подходит для речных лошадей, и разожгли костры подальше от берега, чтобы их не спугнуть. В ожидании, пока звери выйдут из воды, я поговорил со своим рабом. Его имя Урей. Оказывается, мы с ним уже давно, просто разделились, когда я сошел на берег, собираясь на битву, и прихватил с собой Митсерэу. Я поверить не мог, что взял ее с собой. Урей клянется, мол, все так и было. Я поразмыслил над этим. В ее верности я и так сомневался, а тут полным-полно сильных мужей, с которыми она могла бы меня предать. Вот за царицей следят евнухи, не отходят от нее ни на шаг.
Мои сыновья просились на охоту, размахивая копьями, но мы вынудили их остаться с матерью. Мальчиков зовут Винджари и Утунду, скоро они вырастут большими и сильными.
Мы крались против ветра, ища большого самца. Такая охота, сказали мне, опасна, в чем я скоро и убедился. Ветер должен постоянно дуть в лицо, и держаться надо низко, двигаться тихо. Я думал, что умею охотиться не громче других, но это неверно. Как ни старался я, а царь и его воины крались куда тише.
Условились, что первым встанет и метнет копье царь, и лишь потом, сразу за ним, встанем и метнем копья в того же зверя мы. До крупного самца оставалось совсем немного, я ждал, когда наконец царь бросит копье, гадая, что же не так. Оказалось, он подкрался совсем близко. Речная лошадь взревела. Какой ужасный звук! Мы поднялись все как один, и наши копья полетели в зверя.
Мы тут же бросились врассыпную, потому что в нашу сторону бежала другая речная лошадь. Она паслась далеко от берега незамеченной. Правда, нападать не собиралась, а лишь стремилась к воде. Увидев этих созданий впервые, и не поверишь, как они быстры.
Я сам пропал бы, когда бы не царь. Он вовремя утянул меня в сторону, и животное лишь оттерло меня боком. Самец речной лошади, должно быть, втрое тяжелее обычного коня.
Пронзенная множеством копий добыча добралась до реки, но вскоре издохла и всплыла на поверхность. Мы к тому времени принесли из лагеря факелы. Я с сыновьями и местным мужчиной отправился за ней на лодке, привязал к ее лапе веревку. Мы уже попировали. Тех, кто желает изготовить себе щит, одарили шкурой. Митсерэу обмолвилась, будто бы и у меня был щит, но нашему царю он не понравился, и пришлось оставить его в деревне Чече. Я попросил и для себя кусок шкуры, однако царь не дал, обещав другой щит, избранный для меня богом. Как ни хотелось узнать больше, царь ничего не объяснил.
Мы в городе царя, Мджи-Мкубве. Здесь сотни хижин, и все стоят на крепких сваях. Я расспросил о них Унгуджу. Он говорит, что раз в год река разливается и затапливает равнину. Для меня это сущее бедствие, однако он рассмеялся, дескать, у всех тут по лодке, вода смывает грязь, а местные рыбачат, не выходят из дома.
Митсерэу сидела рядом во время этой беседы. Она говорит, что в Кемете тоже река разливается. Именно в это время года огромные каменные блоки сплавляют по воде, на плотах из бесчисленных стеблей тростника, от каменоломен к местам, где возводят гробницы, храмы и крепости. Еще, разливаясь, река напитывает влагой землю, оставляет дар в виде жирного черного ила. Есть речной бог, очень великий бог. Он синий и дружелюбен к людям. Каждый год одна богиня повелевает устроить разлив. Мы спросили Унгуджу, поклоняются ли здесь этим богам, но он ответил только, что есть иные темы для разговора.
Народ царя обходится без храмов. Посещает святыни, оставшиеся с незапамятных времен, и поклоняется там. Это показалось странным и мне, и Митсерэу, хотя чем дольше я размышляю, тем больше мудрости вижу. Храмы подобны идолам, которые стоят в них, рукотворным образам. Боги создают деревья и пещеры и улыбаются нам сверху, когда мы взбираемся на холмы.
Митсерэу говорит, что народ Алалы поклоняется богам так же, как народ царя. Я спросил, кто такая Алала и из какого она народа, но Митсерэу рассказала не много, прибавив, мол, все записано в свитке, его надо читать. Из дневника я почерпнул уйму занимательного.
Когда глаза уже стали саднить, я снова обратился к Унгудже: не известно ли ему снадобье для таких, как я, кто быстро все забывает? Он ответил, что это благословение и что он сам охотно забыл бы все и снова стал ребенком. Ему это обещано через несколько лет; а мне все же хотелось бы стать как другие.
Я поговорил с Бинти при помощи слов и жестов. Она младшая из моих детей; отважная девочка, не дает братьям задирать себя. Я похвалил ее, сказав, что лучше биться и проиграть, чем сносить оскорбления. Разок поколотят, зато больше не сунутся. Бойцы достойны уважения. Бинти ответила, что женщины не бьются с мужчинами, им это не нужно. Если мужчина задирает женщину, то все женщины обращаются против него. Потом задиру дразнят прочие мужчины, ведь он спит один. Впрочем, с женщинами женщины бьются. Бинти говорит, что Чече частенько побеждала в драках. Тогда я спросил, станет ли она драться с Митсерэу? Она ведь крупнее и сильнее.
Бинти ответила, что драться Чече не станет, ведь Митсерэу – старшая жена. Это я знал, много прочитав о ней в этом свитке; не знал только, станет ли Чече ее уважать. Две младшие жены могут подраться за первенство, говорит Бинти, но чаще цапаются жены разных мужей. А ссоры между младшими женами рассуживает старшая.
Бинти спросила, с которой из жен я возлягу сегодня. Я ответил: с той, которая захочет меня. Тогда Бинти предупредила, что возлечь придется с обеими. Я же обещал никогда не возлежать с ней, напротив, обеспечить защиту. Тогда она подсела ближе и улыбнулась так, что растопила бы самое жестокое сердце. Разве может быть счастлив мужчина, у которого нет дочери? Как по мне, ему тяжко приходится.
У царя много дочерей и много сыновей. Его дворец вдесятеро больше иной хижины; это целое скопление домиков, где из одного переходишь в соседний. Его дети с криками и смехом играют и носятся, где хотят.
Еще один день. Солнце садится, и ветер приносит прохладу. Не знаю, давно ли я делал тут последнюю запись, но чернила уже превратились в корочку.
Мы с Митсерэу поговорили с царицей. Она призналась, как сильно хочет вернуться домой, хотя бы на полгода. Взяла с нас слово, что мы поможем ей в этом деле. Митсерэу заговорила в том же духе. Она из места под названием Саис, и умоляла меня вернуть ее в родной город. У нее были деньги и драгоценности, говорит она, и еще больше она добыла в странствии на юг, но потеряла все, угодив в рабство. Ей невдомек, как мне удалось сохранить золотого жука. Она разрыдалась и обняла царицу, поклялась, что уж лучше будет нищенкой в Саисе, чем владычицей тут. Все это я с грехом пополам переводил для жены Семи Львов.
Ранее я побывал на царском суде. Местный язык мне почти непонятен, и часто я не знаю, о чем идет речь, однако многие дела связаны с колдовством. Один подданный указывает на другого: этот-де меня проклял. Обвиняемый, понятно, все отрицает. И каждый раз царь снова и снова спрашивает, с чего жалобщик взял, будто приведенный им в суд человек – колдун. Внятные ответы слышны очень редко.
Одна девушка никого ни в чем не винила, но сетовала, будто ее донимает демон, умоляла изгнать его. Царь велел демону убираться, но тот ответил насмешками и оскорблениями.
Я разозлился и попросил дозволения напасть на него. И пусть языком этого народа владею слабо, свои намерения изложить сумел. Царь дал добро.
Демон от удара увернулся и впился в меня когтями, прямо как в несчастную девушку. Присяжные с криками разбежались. Мой противник был маслянистый и скользкий, но я сумел-таки ослепить его – воткнув палец в желтый огонек на месте единственного глаза – и сломать ему хребет об колено. Из-за галдежа я сам не услышал хруста, но и так все почувствовал. Демон тут же исчез.
Царь поднялся с трона. Испуганный, он, тем не менее, держал копье наготове. Бежав, присяжные посбивали с ног детей и стариков, и вот мы помогли им встать на ноги, по-дружески утешили. Здесь присутствует еще один царь, более великий. Добрый старик, увлеченный музыкой, но невидимый для всех, кроме меня. Говорит, однажды я коснулся его, и он стал видим для моих спутников. Так же обстоит дело с демоном: накинувшись на меня, он сделался видим. Как странно. Жаль, Митсерэу не было на суде, она бы все объяснила подробнее.
Спасенная девушка от меня не отходит. Я ей: возвращайся домой, к матери, – а она: нет матери. Боится, что демон вернется, но это пройдет. Митсерэу называет демона ксу, хотя сама его не видала.
Старшая жена напоминает мне каждый день заносить в этот свиток все новое и читать о старом. Дневной свет гаснет, а при костре писать плохо. Сперва закончу с последними событиями, потом почитаю о предыдущих, пока солнце не зайдет совсем.
У нас пять лодок. Первая – царская; с правителем плывут двадцать шесть воинов, царица и прочие. На второй – Унгуджа, четырнадцать воинов, несколько женщин и много детей. Третья лодка моя, на ней двадцать воинов, я сам, моя старшая жена, вторая жена и жены наших воинов. На четвертой плывут мои дети, не то десять, не то двенадцать воинов, мой раб, служанка моей старшей жены, еще больше женщин и детей. На пятой лодке – царские слуги вместе с шестнадцатью воинами и прочими женщинами, рабами и припасами. Последняя лодка крупнее царской, но и медленнее.
Лодки выдолблены из бревен, что для меня необычно. Дерево, из которого сделана царская лодка, видать, было очень большое. На бревне разводят костры, которые тщательно поддерживают. Потом, когда огни гаснут, обугленную древесину выскребают. На то, чтобы смастерить одну лодку, требуется большое умение и много дней кропотливой работы. Из тростника тоже делают лодки. Мастерить их получается быстрее и проще, но они вскоре гниют.
Служанка моей старшей жены принесла чистой воды в тыкве-горлянке. Это девушка старше моей дочери. Какой-то зверь оставил отметины когтей у нее на руках и спине, прямо как у меня. Рубцы вроде затягиваются. Я спросил, какой это был зверь. Служанка ответила, что не знает его имени, но говорит, он пал от моей руки. Ее собственное имя Мтото.
Я зарекался вести записи при свете огня, но куда там! За пределами лагеря смеется какой-то безумец. Я попросил Мтото сходить и прогнать его. Она ответила, что снаружи полно опасных зверей и множество демонов. Они всячески будут выманивать нас подальше от костров, поэтому лучше никуда не ходить.
Женщины разбивают лагерь, но помогать не дают. Напишу пока об увиденном вчера ночью. Вокруг лагеря бродила пантера размером со льва. Я проснулся и, увидев ее, схватился за копье, которое перед сном воткнул в землю. Временами пантера приближалась к кострам. Черная как ночь и очень красивая, она словно перетекала с места на место, внушая страх не хуже боевой колесницы. Больше никто пантеру не видел. Стоило ей приблизиться к часовому, и тот отводил взгляд, смотрел в землю или на луну, а то и вовсе смеживал веки. Такое повторялось не раз. Странное дело, нужно все записать, хотя, возможно, то был сон.
Мы остановились в одной деревне. Здесь живет человек, который якобы знает, где тот храм, что мы ищем. Он пока на охоте, и мы ждем его возвращения. Зовут человека Мзее.
Бинти заплакала. Я попытался утешить ее, спросил, в чем дело, а она ответила, дескать, найдем этот храм, я вспомню других людей и уйду. Я обещал не уходить, но она твердила свое. Возможно, девочка права. И какой толк в обещаниях того, кто все забывает? Я разрешил ей уйти следом за мной, и она успокоилась. Почти.
Мзее наконец-то вернулся. Он старше, чем я ожидал, он вообще самый старший в деревне, но при этом продолжает ходить на охоту – и удачно, ибо принес отличную антилопу. Он предостерег нас от похода в священное место, мол, там полно змей. Мой раб заверил нас, что, пока он с нами, бояться их не стоит. Мои сыновья бахвалятся, обещают всех перебить. Я же строго-настрого запретил трогать змей. Мальчишек и в лучшие-то времена к ним нельзя подпускать, а уж в священном месте гады непременно и сами священны.
Митсерэу рассказывает, как жила в Саисе, и о добрых жрецах, как она пела, играла на лютне и танцевала на гулянках, где доброе вино лилось рекой. Мне жаль, что я увез ее так далеко, но она не винит ни меня, ни кого-то еще, дескать, на то воля богов, а дома с ней могло бы приключиться нечто похуже. Она будет молить свою богиню о милости, и та поможет, лишь бы только храм отыскать. Хатхор, так она называет свою покровительницу. Я сказал, что святилище, о котором говорит царь, наверняка может быть домом и для Хатхор, и тогда мы помолимся. Стоило произнести эти слова, и скарабей у меня на груди шевельнулся.
Мзее преподнес добытую на охоте антилопу царю, а тот вернул ее как вклад в пир, который деревня устроит завтра в нашу честь. Утром я отправлюсь на охоту вместе с Винджари и Утунду, мы внесем свой вклад – всю годную дичь, какую добудем. Мальчишки говорят, будто мне их учить нечему. Что ж, может, тогда они сами чему-нибудь меня да научат?