Сегодня в храм пришел размалеванный царь в сопровождении двадцати размалеванных воинов и потребовал видеть меня. Жрец отправил за мной Митсерэу, и едва я пришел, как царь сказал: покупаю. Митсерэу он брать не хотел, но я предупредил, что не стану его слушаться. Объяснялись мы с ним знаками. Потом он отослал куда-то мальчишку.
Тот привел евнухов и коричневую женщину в богатом платье. Размалеванный царь обратился к ней на непонятном языке.
Взглянув на меня, женщина велела встать туда, где освещение лучше. Наконец кивнула и заговорила с царем, словно на что-то его подбивая.
Царь покачал головой и отвернулся.
Тогда женщина обратилась ко мне:
– Ты знаешь меня, а я знаю тебя. Я царица Биттусилма. Признай, что мы знакомы!
Я преклонил колено.
– Нет, я этого не знаю, великая царица, ибо не помню ничего, как запоминают прочие люди. Виноват.
Я произнес это не на том языке, на котором общаюсь со жрецами и Митсерэу. Как и не на языке этих записей.
Царь купил и меня, и Митсерэу, хотя прямо ничего сказано не было. Он лишь принес храму в дар слоновую кость и золото, а жрецы отдали нас ему. Митсерэу пришлось снять платье, а мне тунику. Нам так велела царица. Нагота – знак рабства у народа царя. (Сама она, по ее словам, из другого племени.) Корабли, на которых гребли воины, несли нас и еще десятка два рабов на юг. Наконец мы остановились и устроили привал.
Окрестные земли с каждым взмахом весла выглядят все интереснее. Здесь больше крытых тростником бедняцких лачуг, зато они крупнее и чище. Сама земля богаче и притом же более дикая; ее леса куда выше, а травянистые луга часто утыканы деревьями. Это вечная земля, созданная для охоты, да только на ней полно широких топей, кишащих крокодилами. Митсерэу говорит, что такого злого гнуса нам еще нигде не встречалось. Для защиты от него мы мажемся салом, хотя жир – для евнухов и женщин. Воины и сам царь покрывают себя глиной белого и киноварного цветов.
Когда установили шатер, царь призвал нас, прогнав всех, кроме супруги и пожилого советника.
– Семь Львов – мой муж, – сообщила царица. – Ты его не помнишь, а вот он хорошо помнит тебя. И я тоже. Давным-давно вы с ним крепко дружили.
Я сказал:
– Мое сердце лежит к нему, но я ничего не помню. Как ты и говоришь.
– Я вавилонянка. Семь Львов вернул меня домой, как я хотела, и прожил там дольше года. Затем пожелал вернуться к себе и убедил меня отправиться с ним. Он не говорит так, как мы сейчас говорим с тобой, но понимает все сказанное.
Я кивнул и передал разговор Митсерэу.
– Мы прибыли в южное царство, которое ныне наше, – продолжала царица. – Увидели, что трон пустует, и царь взял его для нас. Он наш владыка и наш величайший воин.
Его рост и очевидная сила, его взгляд – особенно взгляд – подтверждали сказанное.
– Я не желаю биться с царем, – заверил я царицу.
Она рассмеялась, но быстро вновь стала серьезной.
– Никто не желает. Я хочу, чтобы он вернулся со мной в Вавилон, Латро. Он обещал, но потом к нему во сне явился бог и отправил за тобой в Мероэ. Я решила, что это чепуха, однако царь повиновался, и вот вы встретились. Бог велел отвести тебя к каким-то развалинам далеко на юге. Хочешь не хочешь, а нам с тобой надо в путь.
Припомнив обещание, данное царю, когда он выкупал Митсерэу, я сказал:
– Я раб. Своей волей пойду туда, куда направят.
После этого царь пылко обратился к царице, потом к своему престарелому советнику и снова к супруге.
Та обратилась ко мне:
– Этим вечером царь освободит тебя и твою жену. Вот для чего он позвал вас.
Я с поклоном поблагодарил его.
– Впрочем, – прибавила царица, – я бы охотнее вернулась в Вавилон, чем тащилась к каким-то развалинам.
Царь снова заговорил, на сей раз обращаясь только к ней.
– Он обещает отправиться в Вавилон, как только мы исполним волю бога. Хотя мы спокойно могли бы отправиться в Вавилон, а волю бога исполнить после.
Едва она договорила, скарабей у меня на шее взлетел и затрепетал серебряными крыльями.
Тут впервые заговорил старый советник, указывая вверх по течению – туда, куда рвался скарабей. Царь кивнул.
– Оказывается, жук у тебя на шее живой, – заметила царица. – Я думала, это украшение.
– Так и есть. – И я протянул ей жука на шнурке.
Царица рассмотрела его, а потом уставилась на меня. Потупила взор и вернула медальон.
Старый советник заговорил снова, на языке, при помощи которого я общаюсь с Митсерэу.
– Меня зовут Унгуджа. Наш царь, в своей доброте, прислушивается к моим словам, хотя я всего лишь старый дурень. Нам не ублажить бога, не исполнив его воли, но и воли его не исполнить, не ублажив его.
Митсерэу сказала:
– Я под защитой богини, мудрой богини, и хочу вернуться домой на север. Корабль, который отвезет меня туда, сейчас на юге. Возможно, богиня благоволит мне, направляя нас к кораблю.
Советник молча пожал плечами.
После этого нам принесли новые одежды. Старик медленно, непрестанно молясь, с огромным тщанием раскрасил меня на манер владыки и его воинов: с одной стороны я стал бел, точно прокаженный, и киноварный с другой. Затем мы с Митсерэу оделись и поблагодарили царя за свободу. Он обнял меня, и я почувствовал, что правда знаю его. Он добрый и храбрый, народ называет его Мфалме и, произнося это имя, склоняет голову.
На этом я должен прерваться и возлечь с Митсерэу, как того хочет она. Скажу лишь еще слово напоследок, мудрость, которую обрел у старика по имени Унгуджа. Нельзя быть добрым, если ты не храбр; а всякий храбрый муж добр. Если же кому достает храбрости, в нем не может не быть доброты.
Митсерэу аж приплясывает от возбуждения. Она пожелала, чтобы я прочел свиток, пока мы плывем по реке, но я не стал, опасаясь, что папирус намокнет. Тогда Митсерэу сама пересказала мне его содержание. Поведала о корабле, который она ищет, о мужах и женщинах на его борту. Отдельно – о чудесной женщине из воска, мол, она по ночам оживает. Я не поверил. Митсерэу говорит, что как-то раз ее от этой фигуры защитил бог. В это я поверил еще меньше. Хозяин восковой куклы – кудесник, он и дарует ей жизнь. Сам он жрец и ученый муж, предсказал Митсерэу будущее по звездам. Какое будущее, спросил я, но жена не ответила, не хотела сглазить судьбу. Потом она посмурнела, и я поинтересовался, не предсказывал ли мудрец чего-то и мне. Митсерэу не знала.
Поводом для радости была остановка в одной деревушке прошлой ночью. Деревня эта, говорит Унгуджа, на самом краю северных владений царя. И вот когда мы собирались в дорогу, Митсерэу узнала, что корабль, который она ищет, проходил тут днем ранее.
Если бы ей дали волю, она подгоняла бы нас вперед всю ночь, лишь бы настичь тот корабль. А так она рассчитывает увидеть его завтра. Я спросил, на каком ходу судно: на гребном или парусном? Корабль идет под парусом, ответила Митсерэу, и лишь изредка на веслах. Если так, то надежды ее не напрасны: ветер дул слабенький.
У одной деревеньки река разделяется; рукава носят названия Голубой и Белый. Мы будем следовать по Белому, на нем и стоят развалины. Биттусилма говорит, что в этих краях царь и родился, хотя столица – дальше на юге. Отсюда он ушел в армию Великого царя, правящего ее родным городом и городом Митсерэу. Я поговорил об этом с царем, и он слушал внимательно. Царица переводила для меня его слова, хотя не могу сказать, насколько верно. Когда мы только познакомились, я командовал сотней солдат из своего города; он вел людей из разных деревень. Если бы не мы, они передрались бы. Взглядом царь дал мне понять, что интересных событий было куда как больше, просто царице слышать о них необязательно. Митсерэу поведала мне, как Семь Львов освободил нас из рабства, и мы с царем ударили по рукам. Я обещал драться за него всюду, где потребуется.
По правде, мне почти не с чем драться. У его воинов большие мечи, щиты, копья и луки. У меня дубина, на которой вырезано два слова, и кинжал, больше подходящий для убийства, а не войны. Дубина тяжелая и удобная, но это всего лишь дубина.
Я повинен в смерти и утром должен признаться в этом царю. Митсерэу говорит, что мы часто останавливаемся в деревнях вроде этой. Надеюсь, в остальных для меня все сложится удачней. Царь и царица заняли лучшую хижину, а нам с Митсерэу предстояло ночевать в другой. Однако я видел, как напуганы хозяйка с детьми, и предложил: пусть женщина и малышня остаются внутри, но берут к себе Митсерэу; мы с хозяином заночуем снаружи.
Сижу у костра, пишу и читаю. Мужчина мертв. Я повинен в его гибели, о чем должен буду поведать здесь, а после – царю, но сперва напишу, что вкруг деревни тянется барьер из колючих кустов. Я думал, бояться нечего. Когда солнце село, врата были закрыты – в проход натащили кустарников. Я спросил, как мы покинем утром деревню, и человек, который теперь мертв, показал на шесты: ими раздвинули бы колючки.
Пока я сидел и читал, мимо, на некотором удалении от берега – ближе к середине русла, – проплыл корабль. Течение здесь слабое, хотя в свитке говорится, что на севере оно местами быстрое.
Я почувствовал, что это тот самый корабль, о котором говорит Митсерэу. Других нам за всю дорогу не попадалось. Я побежал к воротам, но шестов в темноте не нашел. Мне так не терпелось остановить судно, что я раздвинул кусты при помощи дубины, совсем немного, да еще расцарапал кожу на обеих руках.
К тому времени корабля и след простыл. Я со всех ног бросился в погоню. Однако близ деревни на берегу устроились крокодилы, поэтому пришлось повернуть вглубь суши; впереди встали колючие кусты и деревья. Я снова свернул, вышел к болоту – в нем кишело еще больше крокодилов – и тогда побрел назад к деревне.
Над человеком, что спал у костра, стояло животное вроде крупной собаки. Я пнул его в бок, приняв за деревенского пса. Зверюга впилась мне в ногу, и я дважды вытянул ее дубинкой. Тут уже она нацелилась мне в горло, и я побежал. Нашел веревки и потянул, возвращая кусты в проход.
Промыл голень и стопу, хотя толку от этого не было, и раны все еще кровоточат, пропитывая полоски ткани, что я нарвал из туники. Человек, спавший рядом со мной, мертв, ему отгрызли лицо. Теперь на меня скалится его череп.
Женщины увидели мертвого и завопили. Этого следовало ожидать. При первой возможности я пошел к царю и выложил ему все как на духу. Говорил только правду. Он сказал, что решать будет семья покойного, а вернее деревня, так как здесь все друг другу родня. Если захотят мести, то выставят против меня бойца. Либо же судьей выступит сам царь. Я обещал безропотно принять любое наказание, какое назначат.
И вот мы с женой (она назвалась Митсерэу) за пределами деревни. Она промыла мне ногу и сейчас смажет раны лечебными мазями, которые дал старик (друг царя). Потом перебинтует их полосками чистой ткани, которую дала царица. Я рассказал о собаке, как еле отбился от нее. Митсерэу убеждена, что меня спас священный жук-медальон. Как-то у нее был амулет, верно оберегавший от крокодилов, но его забрали и выбросили. Она скорбит о потере.
Митсерэу спросила, добрая ли она мне жена, и заплакала, а я поклялся, что она была доброй женой, успокоил ее. По правде же я не помню. Знаю только, что люблю ее. А если жену любят, значит, она уже хорошая.
Скоро мне предстоит сразиться с одним из родичей покойного. Я буду драться дубиной, а он – любым оружием на свой выбор. Я спросил, можно ли ему будет стрелять из лука. Сказали, что лук он принести может, но встанет близко и не посмеет вытянуть стрелы из колчана до особого сигнала.
Он выберет копье и щит. Так передал мне Унгуджа.
Нога все еще опухшая, красная и ноет.
Митсерэу говорит, что мы здесь уже много дней, ждали моего судебного поединка. Сейчас бой окончен. Супруга и дети покойного отныне мои. Как и его хижина с лодкой. У меня теперь две жены, но это, говорит царь, у его народа обычное дело. У него самого жен двадцать с лишним, а царица – главная среди них. Моя старая жена – стройная коричневая женщина Митсерэу. Моя новая жена – крупная черная женщина Чече. У нее трое детей, два мальчика и девочка. Их имен я не знаю.
Не знаю я и имени того, с кем бился. Я не испытывал к нему вражды, но он убил бы меня, если бы смог. Дрались мы за пределами деревни, на лугу, куда селяне выводят пастись диковатого вида скотину. Царь подозвал нас и велел встать лицом к лицу, шагах в пяти друг от друга. Бой, сказал царь, начинается, когда он хлопнет в ладоши. Его воины должны были сдерживать других родичей покойного, не давать вмешиваться.
Когда царь хлопнул в ладоши, я взмахнул дубиной, метя противнику в лицо. Он отшатнулся, вроде бы прикрываясь щитом, – я не видел, потому что кинулся ему в ноги и повалил на землю. Человек он был сильный, но борец не шибко хороший. Я зарезал его ножом, который он сам же принес на поединок. Схватка закончилась, едва начавшись.
Своим маленьким кинжалом я так и не воспользовался.
В толпе стоял один невысокий муж. На вид он старше меня, и лицо его кажется знакомым. Кожа у него коричневая, как у Митсерэу. Он назвался моим рабом; и это так, подтверждает моя супруга. Тогда ты свободен, говорю. Разве сам я не вольный человек? Жена напоминает, будто когда-то и мы с ней были в рабстве у царя. Мой слуга не принял предложения; хочет только освободить меня. Говорит, что был на корабле, но, услышав мой голос, прыгнул за борт. Приплыл не на тот берег, а потому не сразу отыскал эту деревню. Надо будет расспросить о нем Митсерэу, и еще пусть она научит Чече все для меня запоминать.
Я назвался вольным, но человек, не знающий, как стал свободен, таковым быть не может.