Прозвучал чей-то шепот: «Прочти это.» Несомненно, в себя я приходил долго, поэтому, сев, говорившего не заметил. Только увидел сумку, лежавшую рядом. Она из хорошо продубленной кожи, крепкая, хоть и потертая. Местами потрескалась. Будь у меня масло, я бы ее обработал. Внутри лежали свиток, папирусные палочки вместо кисточек, брусок чернил и небольшой кинжал с ушком на рукоятке. Люди справа и слева от меня крепко спали сном тяжело больных.
Человек слева точно умрет. Сперва я принял его за покойника, но оказалось, он просто спит. О вы, милостивые боги, пусть он кашляет, не просыпаясь, до самого конца. Будьте добры к нему.
Стало светлее, и я смог прочитать свиток. В нем говорится, что «Л» все забывает. Не могу вспомнить, кто я. Может быть, этот «Л»? Я пишу так же, как писал он, и вообще почерк у нас одинаковый. Возможно, поэтому свиток остался при мне.
Здесь все больны. Некоторые не могут сесть; человек слева – точно. Он харкает кровью. У меня на голове старый шрам, где-то за ухом. Можно нащупать его под волосами, но вряд ли я здесь из-за удара, который его мне оставил. Я очень худ; едва поднявшись на ноги, снова сел.
Жаль, не могу выглянуть в окно. Цепь слишком коротка, она соединяет два кольца: одно в полу, второе на лодыжке. Здесь все так прикованы.
Я пытался поговорить с человеком справа. Удалось понять несколько слов. Он показал мне рану, которая никак не затянется. Жестами объяснил, что скакал (два пальца посажены на третий), бился (его руки натягивают лук). Был ранен в бок стрелой. Я спросил, не моей ли. В ответ он со смехом покачал головой.
Изобразил, как я мечусь в бреду на подстилке, как с криками порываюсь подняться. Устроил целое представление. Похоже, я на время расстался с рассудком и вновь обрел его этим утром. Почему тогда ничего не помню? Не мог же я быть безумен всю свою жизнь. Способен же прочесть этот свиток и писать так же, как в нем написано. Безумца чтению не обучишь, и.
Человек справа схватил меня за руку и велел спрятать все. Я послушался. Через несколько мгновений подошли мужчина с копьем и женщина. Женщина невысокая и юная. На спине и руках у нее отметины от палки. Поколотить бы того, кто их оставил.
Вот только наберусь сил.
Руки женщины скованы цепью тоньше и легче моей. Длины хватает, чтобы женщина могла писать на табличке стилосом. Высокой муж с копьем осклабился, глядя на нас; видно, мы показались ему невероятно забавными. Женщина улыбается только мне. Я понаблюдал; больше никому она улыбок не дарит, лишь поглядывает на них и пишет. Жаль, она не заговорила. Мне хотелось услышать ее голос.
Человек справа говорит, что нас продадут – видать, на галеры. Показав на нас, он отсчитал воображаемые монеты. Я попробовал объяснить, что никому не принадлежу. Человек не понял или же просто не поверил.
Я спрятал свиток и взял его с собой. Вот как все было. Рано утром приходил кузнец и повесил нам цепь на шею. Не всем, а только мне и еще одиннадцати. У каждого из нас на шее кольцо, концы которого скреплены бронзовой заклепкой. Потом кузнец снял оковы с ног: клал их на маленькую наковальню и разъединял зубилом.
Уходя из города, мы свернули подстилки и вынесли их на головах. Я постарался спрятать сумку со свитком как можно лучше: сунул в угол между двух стен и присыпал бурой пылью с пола. Перед уходом завернул ее в лежанку. Мы шли весь день, сопровождаемые четырьмя охранниками с копьями, дубинками и щитами. В колонне есть женщины; они тоже скованы, но идут отдельно. Одна из них улыбнулась, и мое сердце устремилось к ней. Я взглядом попытался сказать, что скоро освобожу и ее, и себя. Надеюсь, она поняла. Сейчас все спят, а я смотрю на звезды и пишу при свете костра.
Не знаю, давно ли писал последний раз. Надеюсь, всего лишь прошлым вечером. В месте, где дорога проходит вблизи реки, нас обогнал корабль, и та, которую я люблю, стала кричать и размахивать руками. За это ее ударил охранник. Я свалил его с ног – утянув за собой всю цепочку рабов, – и свернул ему шею. Остальные трое убили бы меня, но моя возлюбленная с криком встала у них на пути. Подошел хозяин. Заговорил с ней, показывая на свой меч, а она передала его слова мне.
– Я Котенок, ты Латро, – быстро объяснила она. – Мы принадлежим хозяину. Он видит, что ты силен и отважен, но ты либо с ним, либо против него. Если против, он тебя убьет. Будешь за него?
Говоря, она едва заметно кивнула, и я тоже кивнул.
Хозяин снова заговорил, и она перевела:
– Ты принадлежишь ему. Это неизменно.
Я снова кивнул, повторяя за ней.
– Он снимет с тебя цепь, отдаст тебе щит и дубинку убитого, если поклянешься, что будешь стеречь остальных рабов и во всем ему подчиняться.
Я поклялся, держа левую руку над огнем и направив врученную мне дубинку на солнце. Но как сдержать клятву, если я забываю все, что сказал? Осудят ли меня боги за нарушение забытых клятв?
Обязательно. На то они и боги.
С тех пор как все это случилось, мы прошли большое расстояние, оставив мертвого в пыли, точно дохлого пса. Остальные охранники ненавидят меня, но пока они боятся, мне ничего не грозит.
Теперь мы принадлежим молодому жрецу на белом муле. Он встретил нас на дороге этим утром. Наш прежний владелец долго говорил с ним, и я кое-что понял. Жрец хотел купить меня, но хозяин отказывался продавать. Я, большой и сильный, нужен был ему на юге. Он там ищет чего-то, и местные считались бы с ним при виде меня.
Назвав нашего хозяина смердящим дерьмом распутной безродной женщины, жрец сказал, что тот глубоко оскорбил его бога. Поторговавшись еще некоторое время, эти двое сошлись наконец-то в цене и заулыбались. Только после сделки новый хозяин взглянул на меня, велел следовать за ним.
Я же прикинулся дурачком и, не поднимая глаз, мотал головой. Тогда прежний владелец обратился ко мне через мою возлюбленную: ступай, говорит, – и я, отбросив притворство, ответил, что никуда без нее не пойду.
Жрец ударил меня, но гнев в его глазах вмиг сменился ужасом. Видать, я взглядом передал, что сотворю с ним, если никто не помешает.
Жрец быстренько, через мою возлюбленную, передал, что сожалеет и впредь будет мягче. Я же ответил ей:
– Хорошо, конечно, но без тебя я никуда не пойду.
Она перевела все для жреца, а прежний владелец не растерялся и давай ее нахваливать: милая, послушная, грамоте обучена да и на лютне играет, вот он, инструментик-то, в деревянном чехле.
Наконец они со жрецом все уладили. Оказалось, моя возлюбленная давно мне супруга. Она все поведала потом, по дороге. Вот повезло: я люблю эту женщину, и ее не надо добиваться. Еще она рассказала, как мы плыли на юг на большом и крепком корабле, как сошли на берег и дрались с местными. Как нас разгромили и продали в рабство.
Митсерэу говорит, что мне надо все записывать, иначе забуду. Мы направляемся в город под названием Мероэ и принадлежим не самому жрецу, но его храму. Я слышал, как жрец назвал святилище последним. Дальше к югу, говорит он, храмов нет. Услышав это, Митсерэу расплакалась. Она боится остаться без покровительства своей богини. Я пытался утешить ее.
Перед самым полуднем случилось кое-что странное. Мне на грудь сел жук. Смахнуть его не вышло, а Митсерэу сказала, что жук – священный, его нельзя трогать, нельзя ему вредить. Я обещал не снимать его: все равно скоро сам отцепится и улетит. Никуда он, правда, не делся. Повис на шнурке, раскачиваясь в такт моим шагам. Потом я хорошенько рассмотрел этого жука. Оказалось, он из покрытого эмалью золота. До плена, говорит Митсерэу, я носил такую печать. Будь это правдой, я бы драгоценность прятал в сумке со свитком. И найдя ее сегодня, помнил хотя бы до конца дня, верно?
Молодой жрец ездит на справном белом муле и зовут его святой Кашта. Моя жена едет на ослике. Говорит, что сперва шла пешком, но на жаре быстро устала. Осел навьючен едой и вещами. В дороге Митсерэу держит за меня свиток. Дубинку я подвесил на петельках с внутренней стороны щита, а сам щит забросил за спину. В сильный солнцепек поднимаю его над головой.
В этом месте дорога отходит от реки, несущей по камням свои бурные воды. Жители деревни поведали, как недавно здесь разобрали один корабль и перенесли его через дорогу на юг, а потом заново собрали и спустили на воду. Для меня это так же странно, как и священный жук, ставший медальоном. Селянам щедро заплатили за помощь в переносе корабля, а они охотно дали нам еды. Митсерэу говорит, что там, где мы останавливались на ночлег в прошлый раз, местных пришлось запугивать. Я такого не помню. Сегодня на столе – свежая рыба и ячменные лепешки с финиками и изюмом из наших припасов. Святой Кашта благословил это место.
Он рассказывает нам о своем боге Сете, который, по его словам, очень велик. По-моему, всякий бог очень велик в устах своих жрецов. В этом городе осталось четыре святилища: Сета, храму которого мы принадлежим, Исиды, Апедемака и Солнца. Храм, посвященный Сету, стоит дальше прочих на юге, он последний в городе да и на всем свете. Моя жена пресильно страшится этого божества.
– Наш путь на юг, только на юг, – со слезами говорит Митсерэу.
Ее дом остался далеко на севере, близ Великого моря, и с каждым шагом она отдаляется от него. Мой дом на берегу того же моря. Где точно, Митсерэу не знает. Я обещал связать жреца, побить его и украсть лодку. Отправиться по реке на север, назад. Митсерэу возразила: мы и близко не успеем подобраться к Кемету, как нас снова поймают, да и от южной границы до ее дома несколько месяцев пути. Лучше всего постараться догнать корабль, с которого мы сошли, ведь на нем много сильных друзей. Можно, правда, еще заслужить свободу и уйти из храма.
– Последнего храма, – напомнил я.
Да, согласилась Митсерэу, храм последний – и так говорит жрец, – но притом же она захотела знать, почему это так важно для меня.
Я тогда не знал, да и сейчас тоже. Митсерэу предлагает поискать ответ в свитке. Однако этим вечером я ничего не нашел.
Мы в Мероэ, устроились в храме Сета, великого южного бога. Мероэ стоит на острове посреди Великой реки. Наш храм – в южной его оконечности, как и положено дому великого Сета. Его дверь лицезрит солнце зимой, так утверждает святой Кашта.
Святой Алара – еще один жрец, а старший у них – святейший Тобарко. Он стар и забывчив, носит леопардовую шкуру. Когда Кашта привел нас, он даже не вспомнил, как посылал за рабами. Мы много улыбались и кланялись в пояс, обещая во всем подчиняться, делать работу на совесть и не красть. Тобарко улыбнулся в ответ и дал благословение своего бога. Правду сказать, я бы не стал чинить вред столь пожилому человеку – это же как драться с ребенком.
У жрецов дом а и семьи недалеко от храма, но мы с Митсерэу живем при обители. Моя жена подметает и моет полы, она за кухарку и прачку, собирает цветы по времени года. Я стерегу храм по ночам. Здесь много золота, и жрецы говорят, что воры уже вынесли все ценности из города мертвых.
– Спи днем, чтобы бодрствовать ночью, – сказал мне Кашта. – Не снимай засов с дверей, пока кто-нибудь из служителей не велит этого сделать. Воры закидывают в окна веревки с крюками, поднимаются по ним внутрь и сбегают по ним же. Убей.
Я обещал все исполнить, а из страха забыть приказы попросил Митсерэу, чтобы напоминала мне их по вечерам сразу же, как проснусь.
Сегодня ходили на рынок. Кашта думал отправить Митсерэу, но потом решил, что женщине одной будет небезопасно, и разбудил меня. Я оставил щит в храме, но взял дубинку. Половина домов в руинах, но даже в них живут семьи; дети играют среди развалин.
– Очень уж любопытно, – заявила Митсерэу. – Давай прогуляемся, посмотрим город. Он небольшой. Святому Каште скажем, что заплутали.
Я согласился, и мы отправились на прогулку. Видели много полуразвалившихся домов и выломанные двери в пристанищах мертвых. Из разграбленных могил ко мне взывали голоса, но я быстро прекратил их слушать. Сказал Митсерэу:
– Призраков здесь мучит жажда.
Она поведала о восковой женщине, жаждавшей ее крови, и о девушке, бившейся за нас в кошмарной драке, когда нашу сторону приняли даже кобры и львы. Я рассказал о золотой львице, но Митсерэу ответила, что я все забываю и никакой львицы помнить не должен. Однако я помню, очень даже хорошо.
Бывший царский дворец лежит в руинах. Мы прошлись по некоторым его частям, видели бассейн. Митсерэу говорит, что царь есть и сейчас, только правит он из Напаты, а до Мероэ, пришедшего в упадок, ему дела нет. По ее словам, мы пробыли в Напате месяц, если не дольше, но я тогда сильно болел. Свиток она забрала и не отдавала мне, потому что хворый я не смог бы его прятать.
На маленьком рынке торговцев оказалось больше, чем покупателей. Я видел зубы гигантского кабана, кривые бивни длиннее копья. Прямо не кабан, а чудовище. Тут же продавали говядину, свинину, мясо антилопы и речной лошади. Митсерэу говорит, что жрецы едят свинину, но это нечистое мясо. Ей они мяса вообще не дают, чему она только рада.
Торговать на рынок приехали странные люди с юга: эти высокие мужи, покрытые шрамами, красят свои тела в киноварный и белый цвета. Продают копья, большие щиты и длинные ножи. В одном из лотков были стрелы и луки, совсем как у них. Луки показались мне добрыми, они длинные и тугие, а вот у стрел каменные наконечники. Я спросил, отчего так, и владелец ответил, дескать, железо в этих краях дорого стоит. В памяти что-то всколыхнулось. Должно быть, я видел такие наконечники прежде.
Я хотел купить блюдце, но Митсерэу не позволила. Дескать, в доме Кашты полно такой посуды, и принесла мне одно блюдце вместе с едой. Еще я попросил молока; после ужина, приготовленного для семьи жреца, оставалось немного. Митсерэу и его прихватила.
Молоко я налил в блюдце и оставил у трещины, через которую приползает змей. Он мой единственный спутник во время ночной стражи. Пусть знает, что я ему друг. Змеи ведь любят молочко.
Сейчас я пишу и читаю при свете лампы. В окно заглядывает луна, белокурая девушка с круглым бледным лицом. Окна высоки. Время от времени слышно, как елозит в святая святых бог, но стоит мне обернуться, и он замирает.
Я не сплю! Подержал руку над пламенем, пока боль не стала нестерпимой. Она до сих пор не прошла. Во сне никто подобной боли не испытает.
Бог говорил со мной. Он явился, и лицо его было уже не вытянутой мордой дикой собаки, а лицом человека, красным, как пустынный песок. Он выше меня и сильнее. «Ты позабыл обо мне, – сказал он голосом, подобным ветру среди сухих камней. – Мы с тобой старые товарищи. Я уж думал, ты никогда не уснешь».
Я поклонился и отвечал, что мне нельзя спать, что я на страже храма.
– Все пройдет. Исчезнут люди, и не останется камня на камне. Ты разве не знаешь, что спишь?
– Я сплю днем, а ночью – никогда, великий Сет, ибо по ночам стерегу твою обитель.
– Подойди, – велел бог, и я, смирив трепет, приблизился. Тогда он взял меня за плечи и развернул. – Взгляни и скажи, что видишь.
– Себя. Моя дубина лежит рядом, кисть выпала из руки, а свиток расстелен на коленях.
– Ты спишь?
– И правда, сплю, – признал я. – Пощади!
– Не просто пощажу. Позабочусь о том, чтобы исполнилось твое самое заветное желание. Поможешь мне в этом?
– С радостью.
– У тебя есть маленький кинжал. Он был спрятан в сумке со свитком, когда женщина вернула ее тебе. Кинжал и сейчас никуда не делся.
– Он твой, если нужен.
– Не нужен. А хочу я вот чего. Пробудившись, ты должен вырезать на дубинке два слова на языке, на каком я сейчас говорю.
– Все исполню, о великий Сет. Исполню все, о чем ни попросишь. Что за слова?
– Это не ради меня, но ради тебя. Вырежи «затерянный храм».
Я пробудился, держа в руке кинжал. Он короткий, но очень острый, с ушком вроде игольного в рукоятке. Дубина твердая, но я глубоко вырезал в ней произнесенные богом слова.
«Затерянный храм».
Какое странное пробуждение!