Ее забрали сегодня ночью, а меня оставили тут. Я показал стражникам свиток и спросил, можно ли мне писать. Они позволили, но надолго ли? Придут другие стражники, и вскоре свиток у меня тоже отнимут. Я много из него прочитал и постараюсь запомнить. Уж золотую львицу-то мне не забыть!
Их кони оказались резвее наших, зато воины Парсы лучше владеют луками и какое-то время сдерживали погоню. Развернувшись в седлах, они отстреливались. Убивали преследователей одного за другим, пока не закончились стрелы.
Я велел им скакать во весь опор дальше, спасти женщин, а сам хотел остаться и дать бой. Мои люди не послушались и, выхватив топоры, поскакали следом. Остальные же скрылись.
Сколько крови испила Фальката! Этот клинок несет жестокую гибель рожденному женщиной, но если рожденный женщиной жаждет убить меня, то поделом ему. Всякий раз, как кто-то замахивался, Фальката отнимала у него руку с мечом. Так продолжалось, пока подо мной не рухнул конь.
У моих ног лежала гора трупов, но вот прискакали воины с луками. Они схватили Митсерэу.
Я не могу записать кличку своего скакуна. Эта мысль упрямо возвращается, как бы часто я ни гнал ее прочь. Она вьется вокруг, словно муха. Конь не мог назвать мне свою кличку. Я уверен, что некогда знал ее, просто забыл. Бедный мой конь, никто, кроме меня, не оплачет его!
Я смачиваю кисть в собственной крови в надежде, что из нее выйдут сносные чернила. Так и напишу о нем.
Конь подо мной пал, и я сразу понял, что он мертв. Знатный был скакун, бурой масти, с черной гривой, неотличимый от многих, зато горячий и прыткий, однако я не мог спасти ни его, ни себя.
Я убил настоящего великана, покрытого множеством шрамов. Я словно рассек ночь в человеческом облике, от плеча и до сердца. Как же он удивился. Явно много сражался и, без сомнений, участвовал в великих битвах. Нас было четверо, их – двадцать на одного, и все же для этого верзилы бой кончился. О подобной смерти он и не думал. Уж лучше бы человек с такими широкими плечами и сильными ручищами бился за меня, а не против, но он пал от Фалькаты, и я был тому рад.
А потом конь подо мной рухнул. Как его кличка? Мы словно были едины с ним. Я думал, что он никогда не подведет, а он рассчитывал на своего ездока, неважно какого, ведь я точно украл его. Знать бы еще где.
Припоминаю жилище и бога домашнего очага, что сидит на корточках у порога: страшный и добрый бог. Мой отец несет сухую лозу для огня, мать помешивает суп. Как этот мальчик стал мужем, скакавшим подле смуглой женщины в парике? Когда мы развернулись и бросились в бой, она крикнула: «Я Митсерэу! Котенок!» Не сразу бросилась наутек, как я велел, но помахала мне, такая стройная и прекрасная.
Я приказывал солдатам из Парсы защищать ее, и они ослушались. Какия летел со мной вровень, пока его горло не пронзила стрела. Вот уж не верил, что он так отважен.
Будь я богом, мой конь ожил бы и заговорил. Я бы назвал его по имени, и мы умчались бы по небу, далеко в другую землю, где лучше.
К горлу Котенка приставили нож, и я отдал Фалькату.
Охранник разрезал путы, позволив мне писать. Он видел мою слабость. Чем я опасен для него и для прочих? Глядя в суровое, темное лицо этого воина, я не ждал такой доброты, как не ждал ее от других. Вряд ли я когда-то был жесток, но хотелось бы стать добрее.
Не отдай я Фалькату, меня пронзило бы два десятка длинных стрел с железными и каменными наконечниками. Так ли уж это дурно? Разве лучше трястись, лежа у костра и исписывая папирус кисточкой, смоченной в собственной крови?
По ночному небу летят гуси. Они перекрикиваются, издавая звуки, больше похожие на скрип новых сапог. Возможно, это последнее, что я слышу. Другие перед смертью слышат звон стали. Лязг оружия – это славно, но крики гусей в небе лучше. Мертвые уходят под землю, и внизу я стану пить из реки Смерти, забывая жизнь, которую мне и так не упомнить.
Со мной говорил охранник. Его речь звучит бегло, но мне она едва ли понятна. Зато на языке Митсерэу у меня говорить получается лучше, чем у него. Клички моего коня охранник не знал. Лежи и спи, велел он, иначе, мол, сдохнешь. Потом привязал мою руку к своей, чтобы и самому поспать. Веревка длинная, и я могу развернуть папирус. Лучше уж попишу.
А вдруг я и правда умру?
Солдаты бьются, цари забирают трофеи. Что достается солдату? Пригоршня монет, перстень с пальца убитого и множество шрамов. Что достается коням? Только смерть. Мы скачем на них, а они – или цари – скачут на нас.
Помню яркое палящее солнце и тех, кого я надеялся спасти. Митсерэу схватили и взяли под стражу.
Этот костер освещает мой свиток, но не греет.
Я прогнал Митсерэу. Хотел, чтобы она неслась прочь, пока я сражаюсь, чтобы все мои люди умчались подальше, пока я дерусь в своем последнем бою. Как же ее схватили? А может, есть два Котенка? Помню ее улыбку и глаза, такие большие, полные ужаса. Помню лошадь, как сжимал бедрами ее мускулистые бока.
Если зарычит лев, я поправлюсь, мои раны затянутся. Так я сказал охранникам. Льва не было, только еще один клин гусей, гусей, что летят при свете луны за далекую реку сквозь горячий, неподвижный воздух. Царство мертвых темно и холодно, так говорила мне мать. Имя смерти Диспатер, он богатейший из богов, подданных у него больше всего, и с каждым днем их прибавляется: они оседают в темном сыром краю, таком обширном, что никогда не заполнится.
Кто приветит меня там? Я забыл все имена, даже кличку коня своего. С меня течет, и боюсь, как бы от пота не размылись чернила. Разве это не кровь? Почему она больше не идет?
Погоня быстро неслась за нами по сухой равнине. Налетел ветер, ветер, поднявший пыль и погнавший белые облачка по ярко-синему небу, горячие облачка, которые нисколько не затмили солнца. Есть ли где-то небо синее этого? А солнце более беспощадное? Более слепящее? Это небо никогда не простиралось над нашим домиком. Наше небо и наше солнце совершенно другие.
– Скачите! – приказал я солдатам из Парсы. – Спасайте ее! Уведите отсюда. Я убью командиров, задержу остальных. Они захотят моей смерти.
Я обнажил Фалькату. О, как засиял на солнце ее клинок! Кто этот муж с серебряным мечом? Если это сказали не мои враги, значит, так сказал я.
Натянув поводья, развернул скакуна, моего сильного, бурого, черногривого жеребца. Как отважно он слушался и летел к своей смерти!
Повинуясь мне, он встал на дыбы, замолотил копытами в воздухе. Я взмахнул Фалькатой и атаковал. Если бы конь напоролся на копье, то прожил бы еще долго. Быстро ли можно скосить людей, как колосья? За дюжину вздохов? Или за сотню?
Однако сперва, о, сперва мы с ревом пронеслись по равнине. Багину по одну сторону от меня, Какия – по другую, и я увидел, как умер Какия. Был ли у меня щит? У Багину точно был.
Когда мой конь пал, я поднял щит мертвого воина. Помню, как нырял под удары, уходил от них, как Фальката глубоко впивалась в ноги, помню красную кровь на черной коже. Фальката вспорола попону вместе с боком коня.
Они отступили, бросив раненого, ставшего калекой до конца дней, но сам он полз в мою сторону. Я ударил его по руке обухом, выбив кинжал.
А потом привели Митсерэу, приставив нож к ее горлу.
Я слаб, я болен и замерз. До чего же холодно! Разгорелся огонь. Я говорил со многими, очень многими, со старухой, коровой с телом женщины, орлом на древке. «Следуй за мной, – велел орел. – Следуй за мной!» Однако он отправился туда, куда я не мог последовать за ним. Как меня тогда мучила жажда, и как дрожу я теперь от холода!
В этом огне тепла нет. Ни капли. Он горит впустую.
Мои раны ноют и кровоточат. Скоро я умру. Передай матери, что я сбежал в поисках битвы. Так на форуме и скажи. Я пришел и ушел. Я.
Мое имя.