ПО КАНАЛУ вкруг порогов идти долго и утомительно. Так говорит Ха, человек, которого наместник отправил к нубийскому царю. Канджу считает, что путь не так уж и долог, просто мы тащимся слишком медленно.

Ха поднялся на борт сегодня вскоре после того, как пришли писец с супругой Алалой. Она выше Ха, стройная, молодая и молчаливая. Кожа у нее цвета спелых оливок. Моя жена говорит, что прежде мы с ней не виделись. Алала привела с собой бабуина; он здоровенный, но притом тихий и послушный. Тотмактеф – писец, он молод и ниже избранницы на две ладони. Бритая голова выдает в нем жреца. (Его супруга говорит, будто он служит Тоту, но я такого бога не знаю.) Теперь он улыбчив и много болтает; видимо, так на него повлияла жена. Они оба мне нравятся, но можно ли им доверять? Не всегда следует полагаться на тех, кто тебе по нраву.

Ха – муж средних лет, с плотным брюхом. Как и Канджу, он излучает достоинство. И хотя он родом из Кемета, его поставили сганом. Это говорит мне Муслак, мол, своей мудростью и прямотой Канджу и Ха заслужили доверие наместника.

Когда Ха пришел, Канджу беседовал с Тотмактефом и Алалой. Парсиец предложил сгану присоединиться, однако Тотмактефа и Алалу прочь не отослал. Вчетвером они хотели переговорить наедине, но хоть наш корабль и довольно велик, на нем людно. Я заметил, что неподалеку стоят Нехтнефрет с Митсерэу, и что им не составит труда приблизиться и подслушать. Муслак тоже не сдержал любопытства.

Канджу представился, сказав, что он на корабле главный, и еще – что он сган сатрапа. Ха поклонился и назвался сам. Затем Канджу представил Тотмактефа, его жену, и все четверо сели. Ха спросил, можно ли при Алале обсуждать деликатные вопросы. Ей, заверил сгана Тотмактеф, можно доверять всецело. Тогда Ха спросил саму Алалу.

– Твой первый долг – перед наместником, – ответила Алала. (Она говорила очень тихо, и Ха приложил ладонь чашечкой к уху.) – Первый долг жены – перед ее мужем. Ничто из сказанного тобой не укроется от Тотмактефа.

– А что твои подруги? – поинтересовался Ха. – Те, с которыми ты привыкла делиться тайнами?

– Таких подруг у меня нет.

– А твои сестры?

– Мои сестры не делятся со мной тайнами, и я не делюсь с ними.

Канджу негромко напомнил:

– И их нет с нами на корабле.

Ха спросил:

– Мы отплываем сегодня?

– Прямо сейчас, – ответил Канджу, – если нет причин для задержек.

Муслак сделал вид, будто не слышит, но я заметил, как он взглянул на Азибаала.

– Моя поклажа на борту, – сказал тогда Ха.

– Как и моя, – тихонько прибавила Алала.

Они обсудили, кто где будет спать, пропитание в пути, но об этом я писать не стану.

– Придется просить царя Сиаспику показать вам золотые прииски, – заключил Ха. – Думаю, он уступит, пусть и неохотно. Однако же, заверяю, месторождения, что вы увидите, истощены.

– Понятно, – сказал Канджу.

– Могу я поинтересоваться, для чего вы желаете их видеть?

– С нами эллин, он сведущ в методах, применяемых на серебряных приисках во владении его города. Мы надеемся, что золотые копи раскроют ему методы, которые некогда применял Кемет.

– Советую не говорить так в присутствии царя Сиаспики. Теперь копи на его земле. Принадлежат ему.

– Мудрый совет, – кивнул Канджу. – О методах добычи царю Сиаспике я говорить тоже не стану.

Алала еле слышно спросила:

– Этот эллин здесь? Он к нам не присоединится?

– Будь он на борту, я бы за ним послал, – ответил Канджу. – Он ждет нас за порогом.

Ха сдержанно улыбнулся:

– Ваш эллин мудр, коли воздержался от столь длительного и утомительного странствия.

– Если и ты предпочитаешь.

Ха покачал головой:

– Я не приспособлен к ходьбе и поездкам на ослах.

Алала шепнула Тотмактефу:

– Он мог сесть в паланкин или поехать на колеснице. Значит, желает познакомиться со всеми на корабле, прежде чем мы окажемся в Напате.

Ха услышал ее шепот, равно как я. Снова улыбнулся и покивал головой:

– Отличный выбор, Тотмактеф.

Писец поклонился, не вставая:

– Воистину, это так.

– Впрочем, у меня есть основания полагать, что мы застанем царя Сиаспику к югу от его столицы. Если на то будет воля богов, сможем встретиться с ним к северу от второго порога.

Потом говорили еще, о чем я тоже здесь писать не буду. Канджу подозвал меня и представил Ха; потом сказал ему:

– Святой Сахусет – ученый муж из Кемета. Возможно, ты его знаешь? – Сган покачал головой. – Он помогает мне, по поручению сатрапа. Владеет нужной нам речью. – Канджу снова обратился в мою сторону: – Люций, ты не мог бы отыскать его для нас?

Аахмес сказал, что Сахусет сошел на берег. Тогда мы оба отправились на поиски, прихватив четверых кеметских солдат, и вскоре отыскали Сахусета.

Когда мы вернулись на корабль, Митсерэу и Нехтнефрет о чем-то болтали с Алалой. У Канджу не нашлось для меня дела, поэтому я присоединился к ним.

– Мой отец служит в храме Тота, – сказала Алала. – Он жрец и часто говорил, что и я должна выйти за жреца, но здесь подходящих женихов нет. Мой новый муж – из храма Тота в Меннуфере. Он молод, добр и отлично мне подходит.

– Он наш друг, – сказала Митсерэу. – Канджу доверяет ему, как и моему мужу, а значит, он важный человек. Ты познакомилась с моим мужем?

Алала ответила, что еще нет, и тогда Митсерэу представила ей меня.

– Латро иноземец, но нашей речью владеет почти так же хорошо, как и ты.

Алала улыбнулась. Она сразу пришлась мне по душе.

– Для тебя и я чужестранка. Родилась-то здесь, но вот родители мои с юга.

Я спросил, не из Нубии ли она, то есть из Яма, если по-кеметски.

– Все не так просто. Там живет два народа. Мой собственный, меджаи, это львиный народ. Ваши старики упоминали царя Сиаспику. Так вот он – царь нехсиу, крокодильего народа.

– У нас в Кемете, – заметила Нехтнефрет, – меджаями называют стражей царских гробниц и тех, кто приводит преступивших закон на суд.

– Это мы и есть. Вы платите нашим воинам, дабы они стерегли ваши погребальные места и гоняли тех, кто приходит грабить и убивать.

– Ты владеешь речью народа Сиаспики? – спросил я.

– Лучше, чем этой, – ответила Алала и произнесла что-то на незнакомом языке.

– Куда ты дела свою зверушку?

– Я не приводила животных. – Алала бросила на меня озадаченный взгляд. – Моя мать держит кошку, но разве ты ее видел?

Больше я ничего не стал спрашивать, но прежде чем отложить кисточку, должен записать нечто, чему сперва не уделил внимания. На рынке, заметив Сахусета, я указал на него Аахмесу и начал проталкиваться через толпу. Позднее, наедине, воин спросил, как я столь просто узнал Сахусета. Утром Митсерэу ткнула в его сторону пальцем и поведала, кто он. К тому же я заметил его питомца.

– Нет у него питомца, – возразил Аахмес.

А ведь когда мы доставили Сахусета к Канджу, у него на плече восседала обезьянка. Я спросил у Митсерэу, не вижу ли я зверей, которых не видят остальные. Жена ответила, что не может знать. Выглядела она при этом испуганной.

Урей говорит, что память моя сохраняет лишь богов.

* * *

Мы вошли в канал. Он длинный, извилистый, и течение в нем едва заметно; вода здесь не стремительна, как на порогах. Корабль тянут десять пар волов, следуя по дороге вдоль водного пути. Как по мне, это очень медленно, но Митсерэу говорит, что по реке мы частенько плыли и того тише. Я бы пешком шел гораздо быстрее. По словам Митсерэу, я все забываю; Урей согласен. Завтра же сойду на берег и прогуляюсь, погляжу, что там да как впереди. Попросил их напомнить об этой затее.

* * *

Утром Митсерэу напомнила, что я хотел пройтись пешком вперед нашего судна, пока солнце еще не палит. Она заставила меня взять с собой Урея. Нас подслушал Канджу. Он разрешил прогуляться, но велел прихватить двух солдат. Так мы и сошли на берег: Аахмес, Багину из Парсы, Урей и я.

В этой местности земля приподнята, отсюда и пороги. Чем выше, говорит Багину, тем дальше земля Кемета. Он всадник и часто жалуется, что мы не верхом. По его словам, было бы лучше, если бы сатрап отправил нас в путь на конях. Может, и так, но тогда всю поклажу пришлось бы грузить на коней и ослов. С конями в этом краю туговато, а ослы слишком бы нас замедлили. Корабли нуждаются в смоле, парусине и порой в свежих досках; зато их не нужно кормить и поить каждую ночь, они не мрут и не страдают от болезней.

Я отложил кисточку, чтобы побеседовать с одной женщиной. Она говорила о своем муже, каком-то писце и слуге Канджу (если верить Митсерэу).

Женщина много мне поведала.

– Люди Кемета считают себя очень мудрыми, – сказала она, – но про юг им известно не много. Их пращуры знали и то больше.

Она описала мне пятнистого оленя выше любого дерева и протянула золотую заколку для плаща в виде такого животного. Не могут олени быть настолько высокими!

– В Кемете говорят о земле Ям, но земли Ям нет, от нее остались воспоминания. Говорят о Куше так, словно кроме него на юге больше земель не было. Есть речное царство с таким названием, где разводят прекрасных коней. Тамошний народ свиреп.

Она указала на юго-восток.

Я заметил, что с лошадьми в той стороне точно не жестоки, иначе их скакуны не были бы прекрасны. Она согласилась.

Ее народ так же разводит коней и пасет скот, следуя за травой. Не знаю, что она имела в виду, но спрашивать не стал. Сатрап платит им за охрану границ Кемета; даже без коней и собак они отличные следопыты.

Всего этого я не знал, пока мы шли по тропинке, которой следуют волы. Мы видели небольшого оленя, очень красивого и изящного, с острыми рогами. Багину хотел подстрелить его, но я велел подождать вечера, когда придет время отдыхать и ужинать. Урей отвел меня в сторонку, сказав, что, пока нас нет, Митсерэу может возлечь с другим мужчиной. Я спросил, откуда у него такие подозрения, и он ответил, дескать, не зря же она отправила его со мной. Эти доводы показались мне мудрыми, и, когда солнце разошлось, я немедленно остановился. Корабль настиг нас примерно в середине дня. Канджу расспросил о деревне, которую мы видели на противоположной стороне канала.