Восковая женщина, которую Сахусет возил в трюме, готова. Мы с Тотмактефом дивились его мастерству. Такие изваяния, объяснил Сахусет, полезны в лекарском деле: если женщина стесняется показывать, где болит, то без стыда может указать это место на кукле.

– У тебя, без сомнений, и прежде бывали подобные фигуры, – заметил Тотмактеф, – раз ты так уверенно рассуждаешь об их применении.

– Дома осталась одна, притом отличная, – сказал Сахусет, – и мне даже жаль, что я ее не прихватил. Соглашаясь отправиться в странствие, я не предполагал, что в дороге придется лечить женщин. Теперь Митсерэу и Нехтнефрет требуют внимания больше, чем все эти мужи.

– Говорят, чародеи оживляют восковых и деревянных кукол. Признаюсь, я такого не видел.

Лекарь улыбнулся:

– И не увидишь, в моем исполнении – точно.

– Но ты ведь на такое способен? Если захочешь?

– Разве я чародей, святой Тотмактеф?

– Чародей, ну, или мне так сказали.

Лекарь пожал плечами:

– Как и ты. Всё – матросские россказни. Ты не отрываешься от старых свитков, ну, или так мне сказали. Уверен, вы с Канджу больше любого на этом корабле сведущи в магии. Не хотели бы попытаться оживить мою куклу? Когда я закончу ее?

Пока они говорили, я разглядывал восковую руку женщины, которой занимался лекарь. Женщина моргнула, глянула на меня и вроде как едва заметно улыбнулась. Не знаю, что теперь думать.

* * *

Женщина, ухаживающая за мной, говорит, будто я проспал почти весь день. Ее имя Митсерэу (я только что спросил). Она юна, совсем еще девчонка. Сперва я принял ее за подругу, потом за рабыню, а оказалось, она мне жена. Вряд ли бы я взял в супруги женщину не своего племени. Может, я и не помню даже своего имени (по словам Митсерэу, память у меня пропадает постоянно), но знаю откуда-то, что принадлежу к какому-то народу. Язык моей речи и моего письма – не тот, на котором мы говорим с Митсерэу.

Пришла жена капитана. Присела и попросила Митсерэу опуститься рядом, но та ответила, что предпочитает стоять. Жена капитана представилась, в шутку назвавшись Высоким Сикомором. Когда она ушла, я спросил у Митсерэу о значении ее собственного имени. Она со смехом стала дразнить меня, пока я сам не припомнил, что ее зовут «котенок». Оказалось, когда Митсерэу смеется надо мной или когда она меня дразнит, это даже приятно.

Подошли два мужа ее народа. Тот, что постарше, высокий и сутулый, с ручной обезьянкой, – Сахусет. Тот, что моложе – не старше солдат, которые, если верить Митсерэу, подчиняются мне, – Тотмактеф. Тотмактеф заметил, что я долго спал, и спросил, не бдел ли я прошлой ночью. Да, ответил я, припомнив, как приплыло на лодке солнце. Сахусет и сам долго спал; это, мол, обычное дело для тех, кто странствует по реке. Наш капитан и команда правили кораблем; это не сложно, пока дует северный ветер и нечем заняться. Сахусет присел и предложил игру, в которую играют на пальцах. Правил я не знал, но Митсерэу меня научила. Она лежала на палубе, приподнявшись на локте. Тотмактефу вскоре надоело смотреть, и он ушел.

Сахусет напомнил:

– Ты ждал Красного бога, Латро. Красный хотел говорить с тобой, вот ты и не спал. Этой ночью снова придется бдеть.

Я обещал дожидаться бога, чувствуя, что меня еще не скоро потянет в сон.

Митсерэу задала очень уместный вопрос: как опознать при встрече Красного бога? Он принимает множество форм, ответил Сахусет; бог мог явиться в образе кабана, водяной лошади или крокодила. Сахусет назвал еще каких-то животных, но я их забыл. Он описал огромную статую Красного бога в храме, при котором когда-то служил, в городе Миам: красный человек с головой дикой собаки.

Затем он встал и, зевая, потянулся.

– Только вдохните этот воздух! Разве он не чудесен? Митсерэу сморщилась, а я из вежливости согласился. – Земля восходит, – сказал Сахусет. – Мы приближаемся к моему дому. До Абу уже недалеко.

Капитан, подслушав нас, подошел.

– Недалеко, – согласился он. – Рассчитываю быть в Абу к вечеру. Местечко, как говорят, дикое и чуждое. – Он посмотрел на меня с улыбкой: – Я знаю, что ты не помнишь меня, Левкис, но я Муслак, самый старый твой друг.

Он явно старше и совсем не красавец, но его взгляд выдает правдивые речи. Муслак и Митсерэу настоящие мои друзья. Как и высокий солдат из Кемета, мне кажется. Вряд ли молодой писец друг хоть кому-то из нас, и пусть мне хотелось бы заиметь союзника в лице высокого худого лекаря по имени Сахусет, вряд ли я с ним дружу. Он смотрит на меня холодными глазами без радости, а потом быстро отводит взгляд.

– Сейчас Абу на южной границе Кемета, – сказал капитану лекарь, – но всего несколько столетий назад Кемет простирался на юг на сотню дней пути. Многие семьи там ведут свой род от поселенцев из Уаста, прямо как я.

Митсерэу спросила:

– У тебя есть родственники в Уасте, лекарь?

Тот покачал головой:

– У меня даже в Миаме семьи нет, а уж в Уасте подавно.

– И у меня нет. В эти дни мой муж Латро – единственная моя семья. Да и то лишь на время странствия туда и обратно. Как насчет тебя, капитан?

– У меня жена, три наложницы и семнадцать детей, – широко улыбнулся Муслак. – То есть было семнадцать, когда я покидал дом. Сейчас уже, наверное, больше.

Митсерэу засмеялась; смех у нее красивый и звучит он, похоже, часто.

– Вот и одолжил бы нам родственника-другого. Тогда б у нас всех были семьи.

– Мог бы отдать наложницу, – ответил Муслак, – будь она здесь, со мной.

Я сказал:

– Так ведь у тебя тут жена. Она говорила с нами недавно.

– И верно! Значит, две жены, семнадцать детей и три наложницы.

К нам присоединился коренастый муж одних лет с капитаном. Должно быть, он слушал нас. Его кеметский еще хуже моего.

– В таком случае, одна наложница должна отойти вот этой доброй девушке, разве не так? Уверен, применение ей найдется.

– Вот-вот! – снова рассмеялась Митсерэу. – Я бы сдавала ее внаем и жила на эти деньги.

– В моем краю женщины нередко развлекают друг друга, – заявил незнакомец, – да и остров Лесбос этим славен. Впрочем, капитан, я бы хотел сказать тебе, что этот ученый господин прав насчет земель к югу от второго порога. Они принадлежали фараону. Как и прииски, хотя сейчас на все предъявил права царь Нубии.

– Что еще за прииски? – поинтересовался я.

– Об этом лучше не распространяться, – ответил незнакомец.

– Золотые прииски, – пояснил для меня Сахусет.

– Не знал, что тебе о них ведомо, – обескураженно признал незнакомец.

– И не было, – ответил Сахусет, – но я рос в Уауате и знаю, что там добывали.

Митсерэу выпучила глаза:

– Золото там стоит дешево?

– Нет, – сказал Сахусет. – Жилы иссякли, да и не найдется на всем широком свете такого места, где золото стоило бы дешево.

* * *

Ночь провели на корабле. Мы с Митсерэу отправились вместе с капитаном и его женой на берег, сытно поужинали и возвратились сюда. Митсерэу вскоре заснула, а я остался бдеть, глядя в сторону множества огней бухты и г о рода. На острове посреди бухты стоит башня, приземистая, но крепкая, а сам город от портового района отделяет стена. Мы в него так и не попали; когда прибыли, ворота уже закрывались на ночь. На корабле со мной был помощник капитана. Его имя Азибаал. Также остались Уро из Кемета и Вайю из Парсы, который зовет этот город Йебу. Вайю говорит, что утром мне придется увидеть сгана, вместе с капитаном и еще одним человеком, которого он назвал по имени. Кто этот второй, я не знал, однако неведения своего демонстрировать не хотел.

Вместе с нами на корабле был мой раб. Его имя Урей. Этот согбенный и длинношеий кеметский муж средних лет сидел в трюме, но как только мы вернулись, поднялся нас поприветствовать. Я заметил, что Митсерэу побаивается его, хотя сама в этом не признается. Урей смиренно попросил дозволения вернуться в трюм, пообещав явиться по первому зову. Я отпустил его. Наверное, там внизу у него спальное место.

Позднее на борт поднялся лекарь Сахусет. Он хотел поговорить со мной наедине, и потому я отослал Уро с Вайю на корму, где они разговорились с Азибаалом и кормчим.

– Митсерэу не верна, – сообщил Сахусет. – Тебе об этом известно?

Я покачал головой.

– Прошлой ночью она возлежала с Агафоклом.

Я спросил, кто это.

– Муж из Эллады, виноторговец.

– Тот, что говорит о приисках?

– Да, он самый. Ты ушел, а Митсерэу напилась. Предложила себя Агафоклу, и он ее взял.

– Он станет биться со мной за нее?

Сахусет тихо рассмеялся. Ночью на борту темного корабля такой смех слышать неприятно.

– У него для этого кишка тонка, я уверен.

Я пожал плечами:

– Значит, Митсерэу моя. Вот если он тронет ее у меня на глазах, то его ждут неприятности.

– Я собирался изготовить для тебя амулет, который обеспечил бы ее верность.

– У нее и так уже есть амулет. В форме бычьей головы. Митсерэу говорит, что получила его от тебя.

– Откуда тебе знать? Ты же все забываешь.

Я сказал, что видел амулет у нее на шее за ужином и спросил, для чего он.

– Она не носила его несколько дней. Прошлой ночью он бы ее уберег, только не от Агафокла. Не для того сделан.

– И от чего же он защищает?

– От меня, – произнес где-то позади женский голос.

Я обернулся. Удивившись тому, что с нами на корабле еще одна женщина, вслух заметил, как скрытно она подкралась.

– Мы всегда ходим тихо.

Сахусет прочистил горло и представил ее:

– Латро, это Сабра, моя жена.

Я сказал, что Митсерэу называет себя моей женой, и спросил, правда ли это.

– Только пока ты сам так утверждаешь, – усмехнулась Сабра.

Голос этой женщины так и манил, хотелось коснуться ее.

– Я здесь, – молвил Сахусет, – в надежде, что Красный бог все же явится. Прошлой ночью он так и не пришел. Надеюсь, лишь потому, что меня не было рядом. И если так, то сегодня все будет иначе.

– Меня, – прибавила Сабра, – привела сюда та же причина, хоть она и немногословна. Я здесь из-за тебя, Латро.

– Разве я тебя выпускал? – зло спросил Сахусет.

Сабра покачала головой.

– Что, нельзя даже прогуляться за пределы своей, каюты? Опочивальни? Как ее ни назови, а там сейчас жарковато. Мне куда приятнее тут, наверху. С Латро.

– Нас подслушивают, – сказал вдруг Сахусет.

Из самой густой тени вышел мой раб, низкорослый и согбенный муж. Лунный свет блеснул, отражаясь от его лысой башки.

– Я не подслушивал тебя, – возразил он Сахусету. – Просто ждал, вдруг меня кликнет господин.

Я представил его:

– Это Урей. Хотя, возможно, вы его знаете.

– Знают, господин. Что тебе угодно?

Я улыбнулся:

– Помнить, как помнят другие.

– Я не могу исцелить тебя, господин. Как и тот, кто дал тебе меня. Будь это в наших силах, мы бы сразу все сделали. Зато я сам ничего не забываю и, если позволишь, послужу тебе в качестве памяти.

Я обещал постараться это запомнить и заявил, что он волен напоминать мне о забытых знаниях, когда сочтет мудрым.

– Тогда я напомню тебе, что эту самую женщину у тебя на глазах Сахусет вылепил из воска.

Я не поверил, и тогда Сабра с тихим смехом сказала:

– Быстро же меня раскрыли! Ты что, правда думал, будто я из плоти и крови, Латро?

Да, признался я, так-де и думал, но о том, что до сих пор так считаю, промолчал.

– Нас, кукол, можно оживить при помощи магии, и меня саму частенько оживляли. Тебя это поражает?

– По меньшей мере, удивляет, – сказал я, прибавив, что можно было бы и догадаться. Для смертной женщины она чересчур прекрасна.

– О, я вполне смертна. Могу сгореть, как свечка.

– И сгоришь, – пообещал Сахусет, – если не сойдешь с пути, избранного сегодня.

– Мне ли перечить, дорогой?

Сахусет не ответил.

Сабра взяла меня за руку. Ее ладонь была мягкой и липкой.

– Чаще всего, – прошептала восковая женщина, – чародеи лепят крокодилов. Когда-то я и сама была таким крокодилом. У чародеев много врагов.

Я кивнул – мол, оно и понятно.

– Или же они лепят змеев, и те исполняют их волю. Здесь тоже есть змей, хоть и другого происхождения.

Я обещал убить его, если она мне на него укажет.

– Его лучше не убивать. Он очищает трюм от крыс, а потому дорог.

– Я не давал тебе жизни этой ночью, – перебил Сахусет. – Кто тебя поднял? Говори!

– Как же! Вот этот красавчик-солдат. Или ты думал, что у него нет талантов?

– Есть, и много, – сдерживая гнев, проговорил Сахусет. – Он отлично владеет мечом.

– Тебе ли судить? Его близость и пробуждает меня. Он замечал это, хоть и не помнит моих пылких взглядов. – Она снова коснулась меня. – Латро, милый, ты говоришь, что Митсерэу – твоя жена. Однако знай: она пьяница и шлюха. Представь, – только вообрази, милый Латро, – что она больше не захочет тебя видеть и уйдет. Что станешь делать?

– Попрощаюсь с ней, – ответил я. – И прослежу, чтобы, уходя, она не прихватила ничего лишнего.

– Славно сказано! Настоящий мужчина. А можно еще вопрос, милый?

– Если тебе так угодно, – кивнул я.

– Представь, что у Митсерэу есть одна шкатулка, твой подарок, но лишь до той поры, пока вы с Митсерэу вместе. Вы так условились. Отдашь ли ты шкатулку, когда жена тебя покинет?

– Несомненно.

Смех Сабры звучал музыкой, мягкой и сладкой.

– И еще один вопросик. Надеюсь, можно его задать? Сколько я тебя знаю, Митсерэу – твоя жена, однако она безродная. Положим, ты захотел взять вторую жену. Взамен Митсерэу или вдобавок к ней. Неважно. И, положим, выяснилось, что и эта, вторая жена тоже безродная. Ты бы отверг ее?

– Нет, – сказал я. – Нет, если бы любил ее.

Урей поинтересовался:

– Ты любишь Митсерэу, господин?

– Люблю, – ответил я ему.

– Урей твой раб, – сказала Сабра, – а я буду не просто рабыней. Я буду предвосхищать твои пожелания и подчиняться охотно. Исполню все, что ни прикажешь, любую мерзость. Можешь оставить себе первую жену и возлежать с ней всякий раз, как тебя охватит страсть. Ни на миг не укорю тебя ни словом, ни взглядом, и если скажешь обмахивать вас обоих опахалом или служить еще каким-нибудь образом, я с радостью покорюсь. Взамен попрошу об одной малюсенькой услуге, и ты можешь исполнить ее сегодня же ночью, дабы не тянуть.

Из любопытства я спросил, чего же она хочет.

– Срежь с нее амулет и брось его за борт.

Сахусет вздохнул:

– Нужно ли объяснить, что за этим последует?

Я признался, что объяснение не помешало бы.

– Подобные изваяния требуется кормить. Их подпитывают, умащая кровью того, кого они изображают.

– Твоя жена спит, – прошептала Сабра. – Обещаю, никакого вреда.

– Латро? – позвала меня вдруг Митсерэу; рядом с ней стоял мой раб. – Вы говорили обо мне?

Я сказал, что мы с Сахусетом хотим ее защитить и предупреждали Сабру, чтобы та не смела вредить ей.

Митсерэу спросила было, что еще за Сабра, но ее перебил новый голос, насыщенный и тихий, из самой ночи.