Великий бог юга желает говорить со мной. Так сказал сам лекарь, и возможно, это правда. Тем временем капитан нашел палки, и мы с солдатами дрались, отрабатывая кеметскую манеру боя. Палок всего четыре, поэтому за раз упражняться могут лишь двое.

Про это упражнение рассказал Аахмес. Говорит, так готовятся солдаты в армии Кемета. Одну палку привязывают к левому предплечью. Это «щит». Палка в правой руке – «меч». Бить кончиком запрещено – слишком опасно. Я сразился со всеми по очереди, начиная с солдат из Кемета. Они уже занимались этим прежде, и мне показалось, что будет лучше, если трое солдат Канджу из Парсы сперва пять раз увидят все в действии и лишь потом приступят к упражнению сами. Аахмес хотел сразиться последним; я поставил его последним среди кеметских солдат, но не во всем отряде, как он хотел.

У Митсерэу болит голова. Она отмахивается, мол, по утрам для нее это дело обычное. Я велел Урею смешать для нее вина с водой, а Нехтнефрет – уговорить ее выпить это. Каждого солдата после учебного боя я тоже заставляю пить.

Когда дерешься с щитоносцем, делаешь так, чтобы он сам себе закрыл обзор. В игре с палками сделать это намного труднее, но так, наверное, к лучшему. Впрочем, не уверен.

Люди из Кемета, видя, что слабины я давать не намерен, бились славно, все до единого. Первым шел Уро – чуть не отколошматил меня. Я недооценил его, старался не сильно сопротивляться. Возможно, и он не хотел позорить командира, поэтому некоторое время мы с ним играли. Однако потом Уро принялся за дело всерьез и почти победил, но, получив по башке, растянулся на палубе.

Митсерэу ликовала.

Я тогда отчего-то проникся к ней сильной любовью. Видимо, из-за ее болезни. Я все забываю. Митсерэу с Муслаком говорили про это, и Урей подтверждает их слова. Подтверждает и свиток. Я больше не помню обнесенного стенами дома и садов Чартхи, о которых прочел, прежде чем сесть писать. Зато когда обратился к лекарю, тот сказал, что забывает лишь голова. Голова – это престол рассудка, а сердце – престол чувств и бьется, когда нас что-то трогает. Мое сердце никогда не забудет ликования Митсерэу.

После Уро я по очереди сразился и с остальными. Лучше всех показал себя Аахмес, он единственный бился шибче Уро. У него преимущество в росте, но я подсек ему ногу и провел палкой по шее, как бы отрубив голову.

Люди из Парсы умели куда меньше. Следили за моим лицом, а не палкой, за что и поплатились. Когда их ушибы заживут, поупражняемся снова.

Лекарь наблюдал за нами так же, как и капитан. Ни один не вызвался поучаствовать. Когда мы закончили и смыли с себя пот, лекарь обратился ко мне, заговорив с глазу на глаз:

– Есть на борту кто-нибудь, с кем ты побоялся бы сразиться на этих вот палках?

Никого, ответил я, прибавив, что побить меня можно, а тот, кто боится мелкого поражения, никогда ничему не научится.

– А если бы мечи были настоящими?

Вопрос заставил меня задуматься. Наконец я сказал:

– Мой раб Урей.

Лекарь рассмеялся:

– Не многие боятся своих рабов.

– Может, просто мало боятся? – пожав плечами, спросил я в ответ. – Я не предлагал ему волю?

– Не знаю.

– Тогда скажу ему, что сегодня он волен.

– В таком случае, говорил. Очень уж рвешься освободить его.

Я обещал спросить о том Урея, а после прибавил, что сегодня усвоил о себе кое-что новое.

– Не от меня, – покачал головой лекарь. – Всех, кто учит, ненавидят.

– Хочешь сказать, что мои солдаты возненавидят меня за науку владеть мечом?

– Нет, они возненавидели тебя много раньше. – (Не верю.) – Я сам никого не учу, зная, что мои ученики станут сильнее и уничтожат меня. Советую и тебе поступать так же.

– Вот и не учи меня.

Лекарь улыбнулся и снова покачал головой.

– Мои люди последуют за мной в битву, – заверил его я. – Вот увидишь.

– Последуют, последуют. Они же знают, какой ты славный боец. Но там, где нет врага, опасаться следует их.

Я поблагодарил за предупреждение и обещал попросить Урея напоминать мне о нем.

– А кто предостережет тебя от раба?

Поразмыслив над этим, я сказал:

– Ты и предостережешь, или Митсерэу.

Лекарь хихикнул, неприятно напомнив свою ручную обезьяну.

– А дальше ты скажешь, что мы предостережем тебя друг о друге.

– Уверен, ты предостережешь, если нужно будет.

Я развернулся, готовый идти, но лекарь остановил меня.

– Я совсем не это хотел сказать. Красный будет говорить с тобой. При встрече я обещал отвести тебя в его храм. Ты давно забыл ту беседу, если только заново не прочел о ней в свитке.

Я признался, что ничего такого не помню, и спросил, что еще за Красный.

– У него много имен.

Обезьяна спрыгнула со снастей на плечо лекарю, но он не обратил внимания ни на питомца, ни на его крики.

– Мы с тобой можем называть его Сет. Я – из его жрецов.

– Он бог?

Лекарь кивнул:

– Бог пустыни и Темный бог, бог ночи и бури, сын Небосвода[20]. Ночью, когда все уснут, мы с тобой должны прийти сюда, на нос, и ждать его. Если он не явится до восхода, то уже не придет.

Когда лекарь сообщил мне это, был уже вечер. Вскоре мы зашли в порт. Я поел с капитаном по имени Муслак и его женой Нехтнефрет. Митсерэу перепила самого Муслака. На пиво для нее я не скупился. Потом полежал с ней на крыше гостиницы, пока она не заснула, и тихонько вернулся на судно.

Матрос, которого Муслак оставил стеречь корабль, вскоре заснул. Я ждал, сонный от выпитого пива и съеденных ячменных лепешек, но тут меня похлопали по плечу.

Встрепенувшись, я увидел за спиной женщину, высокую и прекрасную. Она улыбнулась и подняла руки, показывая, что безоружна.

– Я Сабра, и я твой друг. Ты оставил Митсерэу одну, Латро?

Я кивнул.

– Будем надеяться, что с ней не случится ничего дурного. Могу я спросить, что ты здесь делаешь?

Я ответил, что лекарь велел ждать явления Красного.

Она накрыла мою руку своей, холодной и твердой.

– Если он появится, Латро, убедись, что это и впрямь Красный.

Несколько раз сон едва не сморил меня. Я встал и мерил палубу шагами, а когда снова сел, то все-таки задремал.

Позднее ко мне подсел незнакомец. Выглядел он утомленно, но я проговорил с ним, лишь бы не уснуть. Бдение давалось с трудом. Я заметил незнакомцу, что у него как будто выдалась тяжелая ночка в гостинице.

– О, еще какая! – рассмеялся он над собственным несчастьем и сразу же понравился мне. – Я заплатил за сон на крыше, устроился спать, а посреди ночи ко мне пришла женщина и предложила возлечь с ней. Она была из тех, которые есть в Речной стране. – развел он руками. – Ну, знаешь.

Я ответил, будто бы знаю, потому как он этого явно ждал.

– Спрашиваю, какова плата, и женщина мне: приму все, что предложишь. И я, как дурак, согласился. Голова у нее была обрита, а значит, происходила она не из низов. Но и парика на ней не было, что показалось мне странным. – Потешаясь над собственной глупостью, незнакомец покачал головой. – И я считал себя умным! Вот, будет мне наука. Затем я велел ей лечь и растянулся рядом, – продолжил он, – объяснил, как мог, на местном дикарском языке, чего от нее жду. На нашем она говорила хуже твоего, но про те штуки, о которых ведут речи в Башенном холме[21], догадалась. Мы вполне друг друга поняли.

– Все стало еще интереснее, – не останавливался эллин, – когда я поднял взгляд и увидал вторую женщину. Лица ее не разглядел. Да что лицо, когда в лунном свете блеснул нож! Я завопил, женщина скатилась с меня, а та, другая ударила. Меня не задела, но вот первую, возлежавшую со мной, полоснула по бедрам.

Эллин вздохнул и замолк, и я спросил, что было дальше.

– Ты не поверишь, но, думаю, все равно все забудешь, а потому неважно. Вторая женщина утерла клинок о лицо. – Он показал как: провел воображаемым ножом по левой щеке, потом по правой. – Слыханное ли дело?

Я ответил, что и верно неслыханное.

– Вот и я о чем. Однако на том дело не закончилось. Какой-то муж схватил вторую женщину и давай сыпать угрозами. Голос у него был как у змея. Я пытался встать, да, услышав его, перепугался насмерть. Но и это еще не все. Дальше происходило больше невероятного.

– Пока что я верю каждому твоему слову. И, наверное, даже знаю, кто был тот муж.

– Как скажешь. Зарычал лев. То есть мне так почудилось. Я огляделся и увидел человека в маске, изображавшей вроде как собачью морду. С ним была кошка. Здоровенная, нет, огромная, но вроде бы не совсем лев. Женщина, с которой я возлежал, давай орать и плакать; муж, что держал другую женщину, ту, с ножом, бухнулся ниц.

– Что было после? – спросил я, когда незнакомец снова вздохнул.

Он заговорил было дальше, но, передумав, поинтересовался:

– Латрос, у тебя вина не найдется?

Мы отыскали амфоры, из которых Урей брал вино для Митсерэу, но сосуды оказались пусты.

– Я торгую вином, – посетовал незнакомец, – а сейчас, когда мне самому хочется пить, его нет. Неделя уйдет, если попытаюсь пешком вернуться до своей лавки.

Я спросил, где его лавка, и он ответил, что у самого рынка. Мы причалили поздно, поэтому на местный рынок я еще не заглядывал.

Виноторговец спросил, не хочу ли я прилечь и поспать, и я ответил: нет, не хочу, мол, ожидаю кое-кого, кто обещал прийти и поговорить со мной. Торговец признался, что и сам спать не хочет, к тому же все еще боится оставаться один. Женщина с ножом сиганула с крыши, сказал он. Человек в маске сделал ей знак, и она спрыгнула, хотя до земли было целых четыре этажа. Так мы и просидели за разговором, хотя я был уверен, что бог лекаря не явится, пока я не останусь один. Человека зовут Агафокл, и он родом из Эллады. Он старше Муслака, пытался подольститься ко мне и говорил вкрадчиво. Думаю, лучше ему не доверять.

Бог лекаря так и не явился, в отличие от самого лекаря. Лицо его было маской скорби. Он спустился в трюм, словно бы собираясь заночевать там, однако вскоре вышел на палубу, неся ящик размером с себя. Я остановил лекаря, видя, как он с ношей собирается обратно на берег, но в ответ услышал, дескать, это личная собственность, о чем имеется документ. Лекарь показал подпись, однако прочесть ее мы не смогли. Агафокл мудро заметил, что владелец ящика должен бы знать о его содержимом. В нем пусто, отвечал лекарь, подняв затем крышку. Оказалось, кое-какая его вещь на берегу, и он собирается вернуть ее в ящик, дабы потом все это отнести назад на корабль. Мы отпустили его.

Вскоре он вернулся, освещая путь двум мужам из Кемета, крестьянам (так сказал Агафокл) с необритыми головами. Я сам спустился в трюм и принял ящик, хотя кражи опасаться не стоило. Удивился тяжести ноши; остальные говорят, что из памяти у меня все стирается, однако я помнил, с какой легкостью поднимал крышку лекарь. Я сделал то же и обнаружил внутри помятую восковую фигуру: обе руки отломались, а лицо расплющилось. Тогда я захотел поинтересоваться, кто на такое сподобился и зачем; но не стал этого делать и вернул крышку на место, спросив, куда класть ящик. Где стоишь, там и клади, ответил лекарь и опустил сверху светильник. Я напомнил ему не оставаться тут с огнем и сам поднялся на палубу.

Сейчас запишу кое-что странное. Все это правда, что бы я ни подумал потом, прочитав свиток в будущем. На крышке лекарева ящика имеются две ручки, но не снаружи, где им вроде бы место, а внутри. Фигура хваталась за них восковыми руками.

Солнце поднялось, и я записал все, что знаю, изложив одну только правду. Постараюсь поспать. Не ложился всю ночь.