Грэм ритмично покачивался в кресле, кусая колпачок шариковой ручки и бездумно уставившись в блокнот. Обычно канцелярию он не портил, да и в рот что попало не тащил, но, будь у него в доступе сигареты, наверное, еще и закурил бы – говорят, помогает справиться со стрессом.

Перед его глазами была несложная схема – семейное древо Флоренс Престон. Биологический отец, Джеймс Престон, погиб, когда Флоренс было четыре. Мать, Изабель Престон, в девичестве Гилберт, жива и уже два года живет в больнице Святого Винсента из-за серьезных проблем со спинным мозгом и, соответственно, сложного лечения. Дорогого лечения. Чтобы заглянуть в больничные счета, нужны связи куда более серьезные, чем пусть и талантливый, но рядовой ученый вроде Гранта, однако догадаться было несложно.

У Изабель Престон не было родителей, дядь и теть, братьев и сестер – сирота. Теперь не было и дочери, хотя Грэм и не знал, известно ли ей об этом факте. Но один родственник у нее остался.

Муж.

Дэйв Бернс.

Колпачок ручки хрустнул, разломившись под натиском зубов Грэма. Отложив ручку, Грэм принялся трясти ногой – монотонные движения странным образом помогали сосредоточиться.

Когда Дэйв говорил, что остался в академии после смены детектива, потому что тут учится его дочь, он мог говорить о Флоренс. Но когда Флоренс убила себя, он не выглядел так, будто потерял ребенка, – казался нервным, злым, но никак не горюющим. Что означало…

Грэм помнил эту фамилию. Бернс. Два года назад Мэлоди Бернс исключили из академии, толком не объяснив причину. Грэм даже покопался в документах – формулировки настолько обтекаемые и намеренно усложненные, что ее с одинаковой вероятностью могли и ликвидировать, и отправить в отпуск на Гавайи. В последние месяцы перед исключением Мэлоди вела себя странно, но не настолько, чтобы переходить к радикальным мерам. Ее исключение Грэм воспринял как личный провал; он пытался исправить положение, но контроль Мэлоди над животной формой со временем лишь ухудшался. Конечно, это был не первый ученик Грэма, которого постигла незавидная участь, но он предпочитал не размышлять о том, куда эти дети попадают после «Игнис» – если не во внешний мир, значит, любой вариант заставит его совесть кровоточить.

И вот, трясущийся от напряжения, два года спустя Грэм смотрел на лист в своем блокноте и линию, соединяющую Мэлоди и Дэйва. И отсутствие пометки «мертва».

Ее не ликвидировали. До сих пор. По крайней мере, так гласили данные, которые Гранту удалось отыскать.

Было в его словах и еще кое-что интересное. Детектив Сондерман из состава первой группы, присланной в академию, оказался лишенным права работать в полиции после нескольких случаев вопиющей жестокости, но вдруг вернувшимся спустя несколько лет, чтобы взяться за убийство в «Игнис». Грэм бы не удивился, узнав, что жестокость он проявлял именно к метаморфам – когда Сондерман почти сутки истязал Рена в попытках что-то выведать, он наверняка проворачивал это не впервые. Но даже после его отстранения настоящего детектива в «Игнис» не отправили.

Детектив Нил был скорее ученым, нежели полицейским. Да, он работал в обеих структурах, и да, он имел соответствующее образование, но его послужной список вызывал вопросы. Грэм бы посчитал, что Нил был двойным агентом, но для этого тот как будто слишком плохо скрывался. Хотя, может, в этом и была суть его маскировки – на виду искать никто не будет.

Выходило, что Грэм примерно понимал, что происходит. Оставалось выяснить две вещи: с какой целью кто-то это затеял и чего хочет Дэйв Бернс, чья дочь уж точно находилась очень далеко от академии «Игнис».

Телефон завибрировал. Грэм взглянул на экран – сообщение от секретаря директрисы.

Напоминаем, что в 18.00 состоится собрание. Явка обязательна.

Грэм невольно подумал, как его могут наказать за пропуск. Лишат зарплаты? Он даже не был уверен, что получает ее – деньги должны были приходить на карту, которой в «Игнис» не воспользоваться, а всем необходимым его обеспечивали и тут. Кормить перестанут? Вот уж вряд ли. Выпрут с работы? Еще более маловероятно.

Раньше он и представить не мог, что начнет так относиться к своей работе. Бесконечно ответственный и погруженный в это дело Грэм всегда приходил заранее, все отчеты делал заблаговременно, а все проблемы детей предупреждал, чтобы затем не бороться с последствиями и не иметь поводов писать объяснительные. Ну, или почти все. Нескольких проколов избежать все же не удалось.

Зал для собрания на этот раз был большим – не учительская, а аудитория, в которой обычно проходили занятия по искусствоведению. Грэм к искусству слабости не питал, но особую атмосферу в кабинете не отметить не мог. Все-таки, когда на тебя со всех сторон смотрят произведения, видевшие и отражавшие разные эпохи – то, что рациональному мозгу Грэма было даже сложно представить, – мурашки сами собой бежали по рукам и спине.

Миссис Риббонс встала за трибуной, покашляла в подключенный микрофон, привлекая внимание, как будто перед ней сидели не напуганные преподаватели, а шумные студенты, и поправила строгий пиджак.

– Недавно вы получили рекомендательные списки, – начала она без приветствия. – Как вы думаете, что означали те пометки?

Грэм огляделся. Никто не решался высказывать предположения. Было забавно, что, когда он пришел, все задние парты были заняты, а передние пустовали – роль смелых досталась тем, кто едва не опоздал, хотели они того или нет. Именно поэтому Грэм сидел прямо напротив трибуны, и тяжелый взгляд миссис Риббонс то и дело обрушивался на него. Грэм выдерживал зрительный контакт без труда, казалось, даже вынуждая директрису посмотреть на кого-то еще.

После того, что он видел в кабинете искусств, мало что может заставить его отвернуться.

– Никаких догадок? – Риббонс фыркнула. – Я была о вас лучшего мнения.

– Это их… предрасположенность к чему-то?

Мистер Ричардс, математик, неуверенно подал голос откуда-то сзади, но после в аудитории вновь повисла тишина. Грэма раздражала эта неопределенность, и он не выдержал:

– Как на их «показатели», – он скривился, – повлияли результаты анализов? И что это были за анализы?

– О, я обязательно расскажу, – довольно улыбнулась миссис Риббонс, – но углубляться в специфику анализов не стану. Лишняя информация, которую едва ли кто-то поймет.

– Если вы не помните, я специалист именно по этой лишней информации.

– Но вы же не хотите утомлять подробностями всех остальных, мистер Хьюз?

И вновь она опустила «доктора». Грэм не был слишком самолюбив, но это его все же задевало; экспертность в своей области – чуть ли не единственное, что сформировало его как личность, и отказываться от звания он не собирался.

– Доктор Хьюз, – исправил он.

Риббонс хмыкнула. Правый уголок ее губы дернулся, но взгляд лишь ожесточился. Вероятно, она не думала, что он решится сделать это при всех. В качестве ответной меры Риббонс проигнорировала вопросы Хьюза и продолжила:

– Ученики отныне поделены на несколько категорий. Если смотреть по цветам, их четыре. Те, чьи имена не выделены цветом, не представляют угрозы в силу своих показателей и личностных качеств. Тех, чьи выделены желтым, надлежит время от времени проверять, так как они имеют потенциально опасные связи или делали что-то подозрительное. Помните, мы ищем убийцу, – назидательно бросила Риббонс. – Имена, выделенные красным, принадлежат тем, кого следует серьезно подозревать и кого нужно контролировать. Вероятнее всего, результаты их анализов указали на то, что есть вероятность срыва, склонность к агрессии или нежелательное родство.

– А четвертая группа? – спросил кто-то из-за спины Грэма.

– Серый цвет, – подсказал он. – Мертвы.

Фраза «нежелательное родство» вызвало в Грэме волну негодования, но озвучивать его он не стал. Он и сам то самое родство. Если Гранту когда-то придется сдать этот анализ (хотя Грэм не был уверен, что дело вообще в них) или пройти какую-то проверку, его наверняка не продвинут по службе лишь потому, что его брат-близнец – поганый мутант. Отброс. О таких персонажей никто не хочет пачкать руки.

Дверь в аудиторию тихо скрипнула, впуская нескольких человек в полицейской форме.

«А им зачем присутствовать?»

Детектив Нил и один из помощников сели на первые попавшиеся стулья, тут же потерявшись из виду, но вот Дэйв… Дэйв Бернс решил слушать директрису стоя, плечом прислонившись к стене, что была почти за ее спиной. Теперь каждый раз, когда Грэм поднимал взгляд, он невольно смотрел не на Риббонс, а на самодовольную ухмылку на лице человека позади нее. И Бернс видел это. А может, даже специально выбрал это место, чтобы маячить перед глазами и раздражать до боли в стиснутых челюстях.

– Комбинации цифр рядом с именем ученика тоже причисляют его к той или иной группе, – продолжила Риббонс. – Первые две, от нуля до шестнадцати, означают количество лет, проведенных в «Игнис». Благодаря этому мы можем оценить, насколько студент влился в коллектив, адаптировался к жизни в кампусе и заслуживает нашего доверия. Последующие цифры – место в рейтинге успеваемости на курсе. Плохих учеников, как вы знаете, мы тут не держим.

– А нужно это…

– Номера добавят на их бейджи. Их уже печатают, – не дослушав, объяснила Риббонс, деловито поправив пиджак. – Даже если вы не знаете конкретного студента, вы должны понимать, чего от него ожидать.

– Но вы просто сделаете часть из них изгоями. – Грэм не выдержал. Его дыхание так участилось, будто он пробежал метров триста, а затем еще и пару десятков раз отжался. – Это даст более удачливым студентам кучу поводов для издевательств. Зачем намеренно делить их и без того хрупкое общество на слои?

– За пределами кампуса люди друг другу не равны. Нельзя заставлять студентов верить, будто равенство в принципе возможно. Вы слишком заигрались в утопию, мистер Хьюз.

– Утопией тут и не пахнет.

Грэм резко выдохнул, издав что-то вроде горького смешка, и откинулся на спинку стула. В целом, ему и без этого собрания было ясно, что новая директриса находилась в сговоре с полицией, а партия, что их обоих курировала, не питала слабости к метаморфам. Впрочем, этого не делал никто – просто кто-то терпел соседство чуть старательнее.

Причин могло быть множество. Раздел финансирования, например. Не секрет, что на содержание академий и прочих учреждений, в которых метаморфы жили и становились объектами для исследования, уходило немыслимое количество денег, и куда дешевле было бы отстреливать всех, кто обнаружил в себе способность обращаться, или проводить сложный анализ еще в роддоме, чтобы сделать ничего не подозревающему младенцу смертельную инъекцию. Но большая часть матерей – за исключением, конечно, тех, чьи радикальные взгляды не смягчались даже при виде своей плоти и крови, – ни за что на это не согласилась бы. Женщины бы боролись за жизни детей, хотя бы пока нет стопроцентной гарантии, что гены мутировали, и сходили бы с ума от горя и в попытках отомстить. Тогда у общества появился бы новый враг – толпы обезумевших дам в больничных халатах.

Изгнать метаморфов из мира не представлялось возможным. Иначе за ними пришлось бы прогнать и большую часть других людей – тех, кому они были дороги.

Впрочем, кто-то в правительстве явно убедительно обещал, что положение дел можно изменить, и для этого лишь необходимо осмелиться на несколько не слишком гуманных, но очень полезных проектов. Поиск феникса – один из них. Второй, судя по всему, – реформа образовательной системы для метаморфов.

Грэм посмотрел на Дэйва Бернса, увлеченно крутящего в руках значок полицейского. Ноль сходства с горюющим отцом или хотя бы расстроенным отчимом.

Бёрнс поднял голову, и их взгляды встретились. Похоже, он знал, что Грэм мог догадаться о его положении, но прятаться совсем не собирался.

– А зачем здесь полиция? – спросила миссис Грейвз откуда-то сбоку. – Разве они не должны присматривать за учениками? Кто вообще теперь присматривает, раз все мы тут?

– В кампусе полно охраны, – небрежно бросил Дэйв, явно перебив желавшего ответить детектива Нила. Тот проглотил несказанные слова и закрыл рот. – Никуда ваши детки не денутся.

– Ее всегда здесь было полно, и все же… – добавил мистер Ли.

Директриса не позволила дискуссии разразиться:

– Полиция здесь, чтобы затем передать инструкции всему охраняющему персоналу. Их обучат интерпретировать номера, которые появятся на бейджах, и в случае опасности действовать соответственно.

На этом Риббонс закончила, но Грэм был уверен, что она недоговорила. Вызовут подозрения – умрут. Скажут лишнего – умрут. Увидят то, чего не должны, – умрут. Если они из белой группы, может, им промоют мозги и оставят в живых. Не получится – умрут».

Грэм снова бросил короткий взгляд на Дэйва Бернса.

И тот широко ему улыбнулся.