«Ку-ку».

Рен смотрел на экран телефона, пытаясь не улыбаться, но уголки губ против его воли тянулись к самым ушам. Действительно написала. Наверное, долго собиралась с мыслями, чтобы переступить через гордость.

Не думал он, что это так поднимет его прилипшее ко дну настроение.

И тебе доброе утро

Близилось занятие по искусствоведению, на котором Рен обещал выступить с докладом по прерафаэлитам, и потому телефон он отложил, не дождавшись ответа. В столовую на завтрак он не успел, потому что пытался привести в порядок опухшее лицо. В ход пошло все – от кусочков льда, отколотых со стенок их мини-холодильника, до уходовых средств, купленных им когда-то и навеки забытых. Рен хотел забыть, что испытал после прочтения того письма. Пусть для этого и придется вновь надеть маску, спрятать свою боль так глубоко, чтобы и самому до нее не дотянуться, – он искренне считал, что так всем будет лучше. Он должен натянуть улыбку. Хорошо учиться. Быть преданным другом.

Замирание сердца при виде сообщений, полученных от некой Наоми Аронсон, правда, в план не входил, и как с этим справиться, Рен пока что не знал.

В кабинет он пришел чуть заранее, чтобы загрузить презентацию и видеоматериалы из образовательных программ на общий компьютер, и потому всех пришедших встречал приветственным кивком. Мистер Тейт пришел одним из последних и, чтобы не мешать докладу, занял парту Рена. А следом за ним вошла Наоми – и все взгляды в очередной раз метнулись к ней, пусть и чисто рефлекторно. Новый цвет волос делал ее такой… другой. Как будто прежний красный придавал дерзости и ярости, кричал: «Не подходи!», а фиолетовый сделал холодной и отстраненной. Загадочной. С таких дев следовало писать картины.

Рен вспомнил о картинах и чересчур резко для того, кто хотел не подавать виду, повернулся к экрану компьютера.

Его рассказ начался с истории «Братства прерафаэлитов». Ориентация на живопись до Рафаэля Санти, сюжеты из литературных произведений, отсылки на исторические события, легенды и не самые популярные евангельские эпизоды, предполагающие возможность полета фантазии. Не всем студентам это было интересно – Рен даже боялся заглядывать в их глаза, чтобы не увидеть там полное отсутствие сосредоточенности, – но в процессе ему иногда задавали вопросы, и это значило, что часы сбора информации не прошли даром.

Рен восхищался живописью того периода. Это сложно было описать словами – просто перехватило дыхание, когда мистер Тейт впервые показал им те картины. А если кому-то нравилась тема, мистер Тейт часто давал ученикам право провести занятие – якобы воспитывал в них лидерские качества и самостоятельность, хотя на самом деле, как казалось Рену, он просто любил наблюдать за людьми, в чьих глазах горит любовь к искусству. Так Рен оказался перед полной аудиторией сокурсников, которые, быть может, и не разделяли его пристрастий, но в большинстве своем уважительно молчали.

Прерафаэлитам важна была предельная точность, и потому писали они часто с натуры. Однажды Уильям Хант даже преодолел три с половиной тысячи километров – а это месяц пути! – чтобы нарисовать «Козла отпущения», которого он считал важной частью зарождения христианской культуры. Настолько принципиально Ханту было запечатлеть козла еврейского, а не английского, иначе смысл бы потерялся – животных в Англии не выгоняли в пустыню в качестве искупительного жертвоприношения.

Рен невольно подумал, что ради Аронсон он преодолел бы и большее расстояние, пусть из еврейского в ее роду наверняка осталась только фамилия.

Когда речь зашла о Генри Уоллисе и его картине «Смерть Чаттертона», воздух в кабинете будто стал чуть гуще. Она иллюстрировала смерть поэта Томаса Чаттертона от отравления мышьяком, и, когда ее впервые показали широкой публике на выставке, на раму нанесли надпись: «Обломана жестоко эта ветвь, которая расти могла б так пышно. Сожжен побег лавровый Аполлона». На момент смерти парню на картине было всего семнадцать. И пусть натурщиком выступил совсем другой человек, впечатление полотно производило неизгладимое. Особенно когда те, кто еще недавно был ровесником Чаттертона, без видимой на то причины и неизвестным образом погибли едва ли не на глазах у сокурсников.

Рен не подумал о параллели, пусть та и была очевидна, и попытался спешно переключить слайд. Мистер Тейт же, словно назло, жестом попросил его остановиться.

– Я бы хотел обсудить кое-что. Вы не против, мистер Иноэ?

Рен чуть смущенно покачал головой. Мистер Тейт встал на свое привычное место, чтобы обратиться к ученикам.

– Считается, что Томас Чаттертон покончил с собой из-за того, что издатели отказывались печатать его произведения. Как вы считаете, смерть из-за невозможности выразиться в искусстве можно считать достойной?

– Самоубийство – это побег от ответственности, – прозвучало с одного из рядов.

– Но что это была бы за жизнь, если все вокруг убедили его, что он ничтожество? – задумчиво произнесла Пэйдж.

– Мисс МакКензи, вы слишком категоричны. Обычно писатели и поэты получают тонну отказов, прежде чем стать знаменитыми. А Чаттертону было всего семнадцать.

– Но он поэт. Наверняка он был чрезмерно ранимым юношей.

Мистер Тейт усмехнулся и медленно поаплодировал Пэйдж, заметив, как изменилась ее речь.

– Вашу точку зрения я понял. Кто-то еще хочет высказаться?

– А есть вероятность, что его убили?

Наоми нахмурилась, произнося свой вопрос. Она казалась грустной и, вопреки первой мысли Рена, вовсе не из-за цвета волос. Его рука потянулась к телефону в кармане, чтобы проверить, не ответила ли она на его сообщение, но в действительности он вряд ли мог пропустить вибрацию и звуковой сигнал, которых так ждал.

– Новенькая… – Мистер Тейт в предвкушении потер ладони. – Хороший вопрос! Тогда задам встречный. Вы считаете, искусство может толкнуть на убийство?

По аудитории прокатился оскорбленный выдох, как бы означающий «Ну конечно!», и Рен с прищуром оглядел сокурсников, удивившись внезапной активности.

– А какой способ убийства вам кажется более подходящим?

– Отравление вполне подходит, – резюмировала Наоми спустя полминуты перешептываний сокурсников. – Тихо, незаметно, сложно спасти. Никто ведь не носит противоядие ко всем известным ядам за пазухой. Некоторыми люди раньше травились добровольно – правда, называли это лекарствами и косметикой.

– Полностью согласен, – с нездоровым энтузиазмом воскликнул мистер Тейт. – А какие симптомы отравления вы знаете? Иногда его бывает довольно трудно распознать.

– Это слишком сильно зависит от яда, – заметил Рен.

Но мистер Тейт отмахнулся, призывая ученика не мешать ему взаимодействовать с едва оживившейся аудиторией. Такое и вправду происходило редко, поэтому Рен не стал сопротивляться и просто занял ближайший стул, дожидаясь конца дискуссии. Отовсюду тут же зазвучали версии:

– Онемение конечностей.

– Рвота.

– Судороги.

– Диарея.

– Паралич.

– И какого из них вы боитесь больше всего?

Голоса заглушил звучный удар в колокол, и всех в аудитории мгновенно перестало интересовать искусство в целом и тема смерти в нем в частности – студенты повставали с мест быстрее, чем мистер Тейт успел состроить расстроенную мину, как делал всегда, если его энтузиазм в полной мере не поддерживали. Иначе говоря, в конце каждого занятия.

Взгляд Рена зацепился за уходящую Наоми, но мистер Тейт остановил Рена касанием за локоть.

– Ты хорошо подготовился, – похвалил он. – Я сообщу комиссии, чтобы тебе…

– Да-да, спасибо!

Рен кивнул, наверное, тысячу раз, чтобы его побег не показался мистеру Тейту проявлением неуважения, но он даже не дослушал, прежде чем поблагодарить его, – уж больно быстро фиолетовые пряди исчезали в толпе, хлынувшей в коридор из многочисленных кабинетов. Он толкался и подпрыгивал, пытаясь разглядеть Наоми, ощущая нестерпимое желание справиться о ее самочувствии и предложить свою помощь, но последнюю надежду на это у него отобрал Ларс, буквально схвативший Рена за ворот рубашки.

– Не хочу ничего слышать, – замотал головой он, едва Рен разомкнул губы. – Соревнования начнутся уже завтра, это последняя тренировка. Если я не притащу тебя на корт к двенадцати, тренер меня четвертует.