Разговор с доктором Хьюзом не успокоил Рена. После произошедшего и, видимо, нескольких звонков Хьюза в вышестоящие инстанции с ним связался представитель полиции и пообещал, что группу детективов, работающих в «Игнис», расформируют. Вот только Рену не казалось, что это что-то изменит. На их место придет кто-то другой, и все начнется снова, ведь исполнители не имели значения. Судя по тому, что Рен слышал в допросной, расследование в целом не имело значения. Если правительству будет выгодно, их истребят по одному или разом – повод всегда найдется.

Неугодные. Неправильные. Нестабильные.

Рен слабо представлял, чем, например, его форма орлана способна навредить благополучию целой страны или хотя бы конкретным людям, но речь шла, конечно, о животных куда более крупных и сильных. И все же он не мог позволить, чтобы метаморфов делили на тех, кто достоин жизни в обществе, и тех, кого следует из него исключить, – все они имели равные права. Академии для того и существовали – помочь метаморфам понять, что людского в них больше, чем звериного. О целях прочих заведений, впрочем, Рен рассуждать не решался.

Доля везения в том, что он оказался именно в «Игнис», определенно была, но его шансы попасть туда с самого начала были выше, чем у других, – родственные связи открывают многие двери. И пусть никто не знал о том, почему его приняли в академию, Рен всегда ощущал вину и осуждающие взгляды, липнущие к спине и затылку. Потому что он мог занять место кого-то, кого обучение здесь спасло бы.

По просьбе Хьюза снова зайдя к медсестре, Рен получил заживляющую мазь и отправился к себе, где обмазался ей с головы до пят. Мазь приятно холодила. Для пущего эффекта Рен приоткрыл окно и стоял около него, пока тело не начала сотрясать мелкая дрожь. Чтобы умыться перед сном, он намеренно прошел мимо раковины и включил воду в ванной, избегая своего отражения.

Рена не пугала боль. Он был к ней весьма терпим, а потому легче других переносил изнурительные тренировки, даже когда мышцы молили о пощаде. Снаружи он всегда оставался холоден, уверен в себе, остер на язык. Но внутри… внутри он весь был средоточием боли. Клубком ниток, в который со всех сторон воткнуты иглы. И он привык с этим жить: научился глушить неприятные ощущения, строить стены между собой и людьми, в которых не уверен, оброс броней. Но сначала слабое место в нем нашла Наоми, а теперь и детектив Сондерман ударил аккурат между железных пластин. Он задавал ему вопросы, а Рен… выбирал кулак и дубинку, лишь бы не отвечать. Сондерман оказался неплохим психологом – только использовал анализ, чтобы калечить других, а не лечить.

Телефон издал короткий звук. Рен, к тому моменту почти заснувший, подумал, что Наоми уже обзавелась телефоном, и открыл глаза, чтобы взглянуть на экран. Увиденное не было сообщением – скорее, системным уведомлением, вылезшим посреди экрана.

Руководство академии «Игнис» сообщает, что завтра на футбольном поле пройдет церемония прощания с Альбертом Митти, Скоттом Уиллоу и миссис Оливией Ротфор. Занятия отменены. Просьба быть на поле к 11:00.

Утром Рен решил, что ему это приснилось, но уведомление снова вылезло, едва он включил экран телефона.

Придя на поле где-то в половине одиннадцатого, Рен обнаружил, что ему попросту негде встать. Точнее, есть, но в пятнадцатом ряду, где-то за толпой десятилеток, которые даже не пытались делать вид, будто пришли почтить память погибших. Найти скорбящих или хотя бы выказывающих уважение в целом было сложно – большинство пришло просто потому, что это выбивалось из привычной рутины. Всех ожидаемо достали однообразные будни на закрытой территории, где все лица знакомы, реплики заучены, а кампус изучен настолько, что ходить по нему можно с закрытыми глазами. Все, что менялось и могло удивить, – это закаты, которые, казалось, не повторялись никогда и неизменно собирали толпы созерцателей на трибунах и лужайках.

Смерти всегда здорово развлекали зевак.

Рен не стал искать Пэйдж, Ларса или Наоми; натянул на голову капюшон, поправил очки и подошел ближе к выходу с поля – там стояли ограждения, создающие коридор для похоронной процессии. Зрителей, чтобы избежать столпотворения и нарушений порядка, сдерживали такие же.

Первым был гроб Альберта, вторым – Скотта. Нести их обоих пришлось сразу восьми военным, хотя обычно для этого хватало шести человек. Из расположенных повсюду динамиков звучала нагнетающая мелодия, от которой кровь стыла в жилах, и Рен несколько раз повел плечами, прогоняя предательские мурашки. Ни к одному, ни к другому почившему теплых чувств Рен не испытывал. Совсем. И все же их гибель виделась ему трагедией, которую почти все зря не воспринимали всерьез.

Следом пронесли гроб миссис Ротфор. Его украсили огромным количеством всевозможных цветов, хотя Рен сомневался, что тете Оливии это бы понравилось – она была женщиной прагматичной и излишеств не терпела. Впрочем, кто теперь поинтересуется ее мнением? Рен невольно задумался о том, что сказал ей кто-то свыше. На что она не согласилась. Чему воспротивилась. У нее было немало недостатков, но в академию она вложила всю себя и вряд ли позволила бы ей стать элитной скотобойней.

Ком в горле доставлял Рену физический дискомфорт, челюсти сводило от того, как крепко он их стискивал, но он выдержал, даже когда военный из процессии поймал его взгляд и сочувствующе поджал губы.

Пожалуй, ему помогло лишь то, что гроб оказался закрытым.

Все три.

Из динамиков донесся пронзительный писк, как будто кто-то проверял аппаратуру.

– Это настоящее испытание. Для всех нас. – Док-тор Хьюз стоял на середине поля с микрофоном в руке. Он говорил, что полиция пошла на уступки, лишь когда он пообещал помочь им с одним делом, но Рену и в голову не пришло, что его задача заключалась в речи. – Мы приложим все усилия, чтобы трагедия не повторилась, но вы должны не забывать о мерах предосторожности и строго соблюдать комендантский час. Охрана будет усилена. Двери общежитий теперь будут закрываться с десяти вечера и до семи утра, поэтому отнеситесь к этому серьезно. Помните: здесь повсюду камеры, и при необходимости мы восстановим каждый ваш шаг.

Один из военных, что стоял поблизости с флагом академии в руках, прочистил горло, как бы напоминая Хьюзу, что он сбился с мысли.

– Сегодня мы провожаем в последний путь двух молодых людей, которые, к несчастью, не успели насладиться жизнью сполна, и женщину, которая сделала для нашей академии так много, что это сложно даже представить. Если желаете попрощаться, сделайте это мысленно – уверен, слова достигнут их, где бы они ни были. Объявляется минута молчания.

Тишина била по ушам. Рен зажмурился, чтобы слышать хотя бы стук собственного сердца, иначе ноги начинали подкашиваться. Он не позавтракал – его тошнило из-за сотрясения, полученного в ходе «допроса», – и теперь тело дало знать, как сильно ослабло.

Впервые в его жизни минута длилась вечность.

Когда все начали разбредаться, Рен напоследок взглянул на остатки толпы и заметил Флоренс, которую словно пригвоздили к земле. Она смотрела прямо перед собой, но из заплаканных глаз больше не текли слезы – просто замерла, пока мир вокруг нее продолжал двигаться в привычном бешеном темпе. Рену показалось, что ей нужна помощь, но вскоре какая-то девушка обняла Флоренс за плечи и увела ее с поля.

Он не стал сразу возвращаться в комнату, и ему казалось, что в тот день многие побоялись оставаться наедине со своими мыслями – они бродили по кампусу, иногда сбиваясь в компании, и запах свежей земли сопровождал их повсюду. Рен понимал, что друзья могут искать его, но он не взял с собой телефон. Да и не желал встречи.

Что-то душило его изнутри. Рен боялся называть это горем, ведь это значило бы, что в его броне образовалась третья дыра – теперь ее точно следовало чинить или выстраивать новую, иначе та будет висеть на нем бесполезным грузом. Ему хотелось выть от осознания того, каким был их последний с тетей разговор. Расстаться с родным человеком на такой ноте… Рен ощущал вину, пусть и знал, что никоим образом не причастен к ее смерти. Как бы это ни произошло, он представлял, что она умирала, еще не оправившись от их разговора, – и это разрывало его сердце на мелкие кусочки, которые затем расщеплялись до размера протонов и, разгоняясь, словно в Большом адронном коллайдере, вонзались в его грудь тысячей мелких кинжалов.

Без четверти десять, в свете новостей о закрытии дверей общежития до самого утра, у каждого из жилых зданий образовалась толпа. Сам Рен прошел внутрь только в три минуты одиннадцатого, так как всех прибывших отмечали в списке жильцов. В комнате его встретил сосед, и Рен вздрогнул, когда тот к нему обратился.

– На столе какая-то коробка, – взглядом указал он на противоположную сторону комнаты. – Мне выдали ее на входе, сказали передать тебе.

Рен нахмурился, но затем решил, что ему передали лекарства – медсестра говорила, что отправит к нему кого-нибудь, как только запрошенные медикаменты привезут в кампус. На светло-коричневой коробке ожидаемо красовалась печать «одобрено», которую лепили на все посылки, приходящие в «Игнис», иногда даже без всяких проверок – именно так на территории появлялись сигареты и алкоголь. Адресатом значился Рен Иноэ. А отправителем…

Рен разодрал коробку пальцами, забыв об аккуратности и лежащем поблизости канцелярском ноже. Сверху лежала коробка ярко-зеленых моти и банка лимонного джема, который Рен в детстве съедал без остатка, стоило маме уйти из дома. Ниже – книга, название которой Рен не стал даже читать, заметив бумажный уголок на дне коробки. В плотном конверте лежал сложенный втрое лист бумаги и две фотографии. На одной глава семейства Иноэ обнимал жену и ее маленькую копию, едва достающую макушкой ему до груди, а на другой все они стояли на фоне портрета маленького Рена, которого он сам в их доме никогда не видел. В углу картины в небе виднелся черный орлан.

«Дорогой, мы очень по тебе скучаем.

Ты перестал отвечать на наши письма. Мы понимаем, что жизнь в академии бьет ключом, но не мог бы ты написать нам, как найдется минутка? Хотим быть уверены, что ты жив и здоров».

Рен неосознанно коснулся синяка на правой щеке.

«Тебе недавно исполнилось двадцать, наш милый мальчик. Мы праздновали этот день втроем в парке развлечений, который ты так любил, и даже уговорили отца сесть на тот страшный аттракцион, на который ты так его и не затащил. Каждый год мы радуемся, что ты стал старше, ведь это значит, что совсем скоро ты вернешься домой. Постарайся на экзаменах, пожалуйста. Будь внимателен.

Кана ни разу не превращалась. Не знаем, произойдет ли это, но благодаря тебе она этого не боится. Все еще не засыпает, если не расскажем ей историю о старшем брате, и рассказывает о тебе всем друзьям.

Мы любим тебя, Рен. Пожалуйста, не молчи.

Твои мама, папа и сестренка».

Слезы хлынули из глаз, а горло свело от того, как сильно Рен пытался сдержаться. Он отвернулся к стене, скрывая свою слабость от соседа, и надавил подушечками пальцев на закрытые веки, чтобы заставить себя прекратить, но все нутро его ныло. Тошнота подступила с новой силой, и, чтобы заглушить голод, Рен тут же распечатал упаковку с моти и затолкал в себя три штуки. Это не помогло.

Конечно же, не помогло.

Ему следовало отпустить себя. У всех бывают такие дни – нужно лишь дать волю эмоциям и плыть по течению. Невозможно нести этот груз без передышки, нельзя бороться за свободу и в то же время истязать себя туго затянутыми вокруг сердца путами.

Рен перевернул листок, чтобы уложить его обратно в коробку, и заметил на той стороне сделанный детской рукой рисунок: деревце, трава, солнце и дом, возле которого стояли мама и папа, а рядом – маленькая девочка и взрослый парень, держащий ее за руку. Собрав все силы в кулак, Рен закрыл коробку, попил воды и громко посетовал на прилипшее к зубам рисовое тесто. Он даже сходил в душ и, как обычно, надел наушники с тихой успокаивающей музыкой. Его телефон почти беспрерывно вибрировал с тех самых пор, как начался комендантский час, но Рен так и не зашел в мессенджер, чтобы успокоить встревоженных друзей.

В ту ночь Адам впервые услышал, как его сосед тихо всхлипывает, хотя и был уверен, что тот делает это во сне.