Жданов окутала глубокая ночь. В избах догорали зажженные лучины, а темные улицы освещали только яркие звезды да ясный месяц. Одар накануне уехал, и Любава в этот вечер была одна. На сердце было неспокойно: Белогор давно должен был вернуться домой, а его все не было.

В такие минуты время кажется нескончаемым и тянется дольше обычного. Любава прислушивалась к малейшему стуку, к малейшему шороху. Всякий раз, подходя ближе к окну, надеялась разглядеть знакомую фигуру. Она слышала, как где-то вдалеке лаяли две собаки, передразнивая друг друга, как уже через мгновение вся округа залилась злобными собачьими перебранками. Затем кто-то выругался, тщетно пытаясь утихомирить распоясавшуюся свору, и только ворвавшийся в собачью грызню волчий вой установил, наконец, тишину.

– Где ты, сынок? – шептала Любава.

Она снова подошла к окну и осторожно выглянула на улицу.

– Ну где же ты, сынок?

Любава вглядывалась в ночную тьму, надеясь разглядеть силуэт родного сына, но темнота крепко хранила свои тайны, отвечая безмолвием…

Первые лучи солнца уже пробивались сквозь еще ночное небо. Снова залаяли собаки, а соседский петух возвестил о скором утре.

Дверь отворилась неожиданно, напугав ее тяжелым скрипом, и она наконец увидела сына. Израненный, он стоял на пороге и тихо звал ее:

– Матушка… Матушка…

Любава вскрикнула:

– Сынок!..

Она кинулась к нему на помощь, но Белогор лишь посмотрел на мать отрешенным взглядом и упал на лавку. Любава заметалась по избе, хватала рушники, воду, все, чем можно облегчить боль и смазать раны. Почувствовав, как мать протерла его лицо и руки, смыв кровь, и освежила тело прохладной водой, Белогор застонал:

– Матушка…

– Сынок… Да как же так?

Любава заплакала, но, глянув в его полные боли глаза, тихонько осела: «Сынок…»

Она смотрела на израненное тело единственного сына, и ее материнское сердце разрывалось от тревоги и жалости. Весь в кровоподтеках и ссадинах, ее красавец беззащитно лежал, молча уставившись в одну точку.

«У какого ж это зверя рука поднялась на мое любимое чадо? Не иначе Зырян-душегуб приказал… Управы на него нет! Угораздило ж тебя, сынок. Вон сколько девок в округе… Сынок… Сынок…»

Она давно прознала, где пропадает вечерами Белогор. Предупреждала его, что не отдаст Зырян за него свою дочь, но тот и слышать не хотел. «Да разве ж человек в силах приказать своему сердцу?» – ответил он ей однажды, и Любава смирилась… Белогор лежал на лавке, уставившись в потолок, но его мысли были далеко. Он больше ничего не хотел. Не осталось ни чувств, ни желаний. Казалось, что сама жизнь не хочет дольше задерживаться в этом уставшем теле и оставляет его в покое, к которому он так стремится. «Зырян никогда не отдаст мне Зимаву. Никогда». Он смотрел в потолок и видел ясные любимые глаза. Со временем они стали глубокими, как бездонные озера, в которых Белогор уже давно утопал. Зимава тянула к нему руки и звала: «Белогор… Белогор…»

Белогор пришел в себя и застонал: «Где я?» Он смотрел на стены родного дома и, несмотря на то что здесь за последнее время ничего не изменилось, не узнавал его: перед глазами все вокруг было слишком расплывчатым и размытым. Юноша попытался вспомнить, как он здесь оказался, но в памяти была лишь пустота.

Он повернул голову и увидел мать, хлопочущую возле печки.

– Матушка. Пить.

Любава набрала в ковш воды и подбежала к сыну:

– Пей, сынок, пей.

Белогор с жадностью выпил.

– Матушка…

Белогор попытался подняться, но его тело сдавила нестерпимая боль. Он ощущал себя слабым и бессильным, а затем почувствовал, как откуда-то сверху на него спускается темнота.

Началась горячка. Тело кидало то в жар, то в холод. Белогор бредил и все время звал Зимаву. Ему грезилось, что они бегут по весеннему лугу, что он рвет для нее цветы, а солнце играет своими лучами в ее волосах. Зимава звала его по имени и улыбалась: «Белогор… Белогор…» Они были счастливы. Ее смех затмевал все звуки вокруг, даже птиц и тех не было слышно. Только ее голос: «Белогор… Белогор… Белогор… Белогор».

Любава плакала. Она не отходила от сына вот уже вторые сутки. Смазывала раны целебными мазями и все ждала, когда он очнется.

– Мама… Больно. Не нужно. Ничего не нужно, – застонал едва пришедший в себя юноша, разглядев ее сквозь пелену бреда. Ему так не хотелось возвращаться туда, где больше он и Зимава никогда не будут вместе. Он ощущал пустоту и горечь в сердце, понимая, что все, что было когда-то особенным и прекрасным, навсегда останется в прошлом и уже никогда не повторится. Осознание этого было для него невыносимым. Зырян наверняка спрячет ее подальше, а потом выдаст замуж за какого-нибудь денежного сундука вроде него самого. Куда ему, сыну кузнеца, тягаться с богатеями. Эта мысль гнала его прочь. Белогор отвернулся и шагнул в темноту… Он больше ничего не видел. Один мрак, из которого его воспаленный разум пытался найти выход. Темнота окружила со всех сторон. Исчезли и луг, и Зимава, и даже Зырян куда-то пропал…

Но вдруг совсем рядом появился яркий свет. «Мне туда», – решил юноша и пошел по коридору своего сознания туда, где должен быть выход. «Кар. Кар…» – вдруг услышал он вороний крик и почему-то вспомнил: «Если бьется сердце рядом». И все… Свет погас. Темнота поглотила разум… В избе появлялись какие-то люди. Смотрели, вздыхали и качали головой: «Раны тела вылечить можно, сложнее вылечить душу». Приходили и уходили, опустив голову: «Чем тут поможешь, здесь чудо нужно».

Белогор не различал их лиц, не понимал, о чем они говорили. Для него все слилось в единую какофонию звука. Он лишь иногда, придя в себя, звал мать, точно зная, что она рядом, что готова в любую минуту кинуться ему на помощь. А где ж еще ей быть? Только мать, словно горлинка, будет биться за свое родное дитя. Но Любава не знала, чем может помочь любимому сыну, как спасти его. И, как только рассвет следующего дня заалел на горизонте, вышла в поле просить помощи у самой Матери Сырой Земли.