Виолетта влетела в палату, застыла на миг, определяя, куда бежать дальше, и опять сорвалась с места. Ее мама даже с кровати подняться не успела, а дочь уже оказалась рядом.

– Мамочка! Мама!

Накинулась, едва не повалив, вцепилась мертвой хваткой, будто боялась, что, если не держать изо всех сил, та в любой момент ускользнет, опять исчезнет, и больше они уже никогда не увидятся.

У мамы задрожали губы и плечи. Она крепко обняла дочь, ткнулась губами в шелковистую каштановую макушку.

– Веточка моя, – прошептала ласково.

Виолетта всунулась ей под мышку, прижалась тесно-тесно, жадно втянула такой родной и теплый аромат, который не сумели перебить даже настолько густые и резкие запахи: антисептика, лекарств, свежей казенной одежды.

Папа не стал ждать своей очереди, подсел, обхватил сразу обеих, стиснул, переполненный счастьем и нежностью. И Виолетту моментально затопило то абсолютное ощущение безопасности и комфорта, которое испытывает каждый ребенок в объятиях любящих родителей.

И все же она не выдержала, расплакалась. Опять забормотала, горько всхлипывая:

– Мамочка. Папочка.

Мама попыталась заглянуть ей в лицо.

– Ты чего, Веточка? Мы же вместе. Все обошлось.

Но Виолетта так не считала.

– Вы меня простите, – сквозь рыдания проговорила отрывисто, – что я вас бросила и сбежала.

– Да ты что? – воскликнула мама, продолжила убежденно: – Даже не думай себя винить! Ты все правильно сделала. Совершенно правильно. Ведь для меня… и для папы тоже… это самое-самое важное. Чтобы ты жила. Чтобы с тобой все хорошо было. Тогда и нам ничего не страшно. Тогда и мы спокойны и счастливы. Да ты самая большая-пребольшая умница, что меня послушала. Что спаслась, не пропала, выбралась.

– Еще и защитников каких себе нашла, – подхватил папа. – Прямо настоящие мушкетеры.

Виолетта немного отстранилась, посмотрела удивленно, сообщила:

– А их в лагере так и называют.

– Надо же, – произнес папа, озадаченно хмыкнув.

– Да, – подтвердила Виолетта и сразу огляделась по сторонам. Но в палате больше кроватей не стояло, только две, да и места свободного не было, и она взволнованно уточнила: – А они ведь тоже здесь?

– Здесь-здесь, не переживай, – успокоила ее мама. – Вон, за стенкой. Следующая дверь по коридору.

«Мушкетеров» и правда устроили в соседней палате. И в данный момент у них тоже находился посетитель – начальник лагеря Виктор Викторович, который приехал в военную часть вместе с Виолеттой и Ларисой.

– Как себя чувствуете, бойцы? – поинтересовался он, войдя.

– Нормально все, – заверил его Глеб.

Мальчишки не обгорели сильно – Веткины родители прикрыли их собой от огня, когда тот вспыхнул с новой силой, глотнув свежего воздуха, проникшего через открытые двери. Только волосы немного подпалило, да на коже кое-где появились красные зудящие пятна. Но их обработали мазью, и теперь они не особо беспокоили.

Еще «мушкетерам» дали подышать через кислородные маски и прокапали какие-то лекарства. А то, что чувствовали они себя вялыми и обессиленными – так пока валяешься в больнице, это и не важно.

Виктор Викторович присел на кровать к Андрюшке.

Тот подобрал ноги, смущенно выглянул из-под челки, попросил:

– Только вы маме моей не сообщайте. А то она меня сразу домой заберет и больше никуда не отпустит. – Однако поняв, что в глазах начальника лагеря это не слишком весомая причина, сразу добавил: – И ей… – Но растерянно замялся на середине фразы. Не захотел выдумывать слабое сердце или еще какую-нибудь болезнь, чтобы действительно беду не накликать. Просто сказал: – Ей плохо станет.

– А что ж ты раньше об этом не подумал, когда из лагеря убегал? – с упреком уточнил Виктор Викторович, правда, читать нотации не стал, а вроде как поделился, будто с равными: – Я обязан сообщить. Должность у меня такая. Да и вы, приятели, как-то уж чересчур наделали делов. Сами ведь, наверное, понимаете.

О том, что спасение мальчишек можно назвать настоящим чудом, что с гораздо большей вероятностью их сейчас не было бы в живых, начальник напоминать не стал. И не только их, еще трех парней-вожатых и сторожа Петровича.

– Ну пожалуйста, – прошептал Андрюшка, а Толик и Глеб присоединились:

– И нашим родителям тоже не говорите.

– Да вы же сами как-нибудь проболтаетесь.

– Зачем нам это надо? Не проболтаемся. Мы – могила.

Виктор Викторович вздохнул. Сравнение ему совсем не понравилось.

– Ладно, подумаем. Только вы тогда тоже мне пообещайте, что больше никаких самовольных вылазок за территорию лагеря. А если что-то серьезное опять случится, тоже никакой самодеятельности, а сразу рассказываете мне. Или Николаю Васильевичу. Или своим вожатым. Договорились?

Когда начальник ушел, мальчишки какое-то время просто сидели на кроватях неподвижно и молчали. Думали над тем, что услышали, и даже вроде бы понимали больше, чем раньше.

Андрюшка тяжело вздохнул.

– В воскресенье, между прочим, посетительный.

– И что? – с легким вызовом откликнулся Глеб. – Наоборот же, хорошо. Родители приедут, вкусненького привезут. – И убежденно заключил: – А мы уже железно в лагере будем. Мы же в порядке. Чего нас здесь держать? Выпишут.

Но Лащилин не был бы самим собой, если бы не отыскал в любой ситуации что-нибудь сомнительное и негативное.

– А если ожоги не пройдут? Моя мама обязательно заметит. Ваши наверняка тоже.

– Не боись, – успокоил его Глеб. – Придумаем что-нибудь.

– У нас же карнавал на родительский день, – вовремя вспомнил Толик. – Вот и намажемся зеленой или серой краской. Как будто мы пришельцы. – Он неосознанно развернулся к окну, глянул в него и едва не подпрыгнул. Выкрикнул: – Пацаны, смотрите!

Глеба и Андрюшку будто ураганом с кроватей сдуло. Они подскочили к окну, приникли, завороженно вперились изумленными взглядами в представшее перед ними зрелище.

Приближавшийся рассвет уже окрасил пастельно-желтым и розовым дальний край неба, и от него в разные стороны широко расходились извилистые тонкие полосы. Они переливались перламутром, сияли бледно-голубым и каким-то неземным светом.

Толик их сразу узнал, потому что уже видел ночью в самом начале смены. Тревожившие воображение, таинственные, необыкновенные, словно залетевшие из космоса или из другого измерения – серебристые облака.