– Ты слышал? – произнес лысый. – Девчонку, говорят, нашли. Кто-то из местных, деревенских. И теперь вроде как собираются лес прочесывать.

Дядя Кармий опять выругался, предъявил негодующе:

– Что у тебя за люди, Маркел? Раньше времени трупами отметились. Еще и не одним. Ладно мужик такой был, что решили, это его свои же, деревенские, уделали. Потом бабам вокруг пальца себя обвести позволили, так что упустили малолетнюю пигалицу. И опять тело нормально припрятать не смогли.

Но собеседник пропустил его высказывание мимо ушей, будто и не делал паузы, продолжил:

– Валить пора, пока реально никто еще не сунулся или нас здесь не увидел. Так что давай решай, что с этими делать.

– А что делать? – переспросил дядя Кармий.

С ответом он не спешил, молчал какое-то время, будто и правда решал, сомневался, искал подходящий выход. Неизвестно, как остальные, а Толик подумал, сейчас дядя Кармий скажет: «Да просто уходим. А эти пусть остаются. Запрем их, никуда не денутся». И прозвучавшие дальше фразы как будто подтвердили его мысли.

– Маркел, ты же сам сказал, отпускать нельзя. Ни мальчишек, ни тем более братца с женой. Обязательно же обо всем расскажут. Хотя, может, и будут молчать, если хорошенько припугнуть.

Или Толик слишком хотел верить, что даже в плохих людях найдется хорошее, что они сумеют вовремя остановиться, не перейдут через край. Поэтому даже последующие слова его не особо разубедили.

– Но стоит ли рисковать? Бумаги подписаны задним числом, то есть еще до исчезновения. Так что события не связать. А у меня нет мотивов их убирать. Да еще обоих. Тем более я сейчас вроде как на другом конце страны. По крайней мере, все так считают. Да и когда еще их тут найдут. К тому же Костик тоже сам виноват. Я ведь пытался договориться по-хорошему, но братец решил в принципиального поиграть. – С каждой репликой дядя Кармий распалялся все сильнее. – Чистоплюй сраный! Всю жизнь из себя что-то корчил. А как в начальство выбился, вообще стало не подойти. Еще и родители до сих пор носом тычут: «Вон, смотри, Костик. Бери пример с Костика».

Но собеседник вместо того, чтобы посочувствовать или хотя бы поддакнуть, опять безучастно бросил:

– Да мне вообще похрен, что там у вас. Кто платит, тот музыку и заказывает. Хошь – танцы-шманцы, хошь – траурный марш. Как скажешь. Только не хотелось бы ствол лишний раз светить.

– И что ты тогда предлагаешь? – озадачился дядя Кармий, а лысый беззаботно заявил:

– Да способы всегда найдутся.

– Вот же мрази, – не удержавшись, сквозь зубы процедил Веткин папа и уже от отчаяния вцепился в решетку, затряс ее яростно. – Сволочи! Хотя бы детей отпустите! Слышите?!

Конечно, слышали. Но намеренно не обращали внимания.

Минут через пять с огромной охапкой хвороста появился тот самый амбал, который не так давно, затаившись в темноте, поджидал мальчишек в бункере. Бросил ветки на пол, вышел, потом вернулся с новой охапкой, а на третий раз уже с канистрой, на ходу отвинчивая крышку.

– Да что ж вы за нелюди такие! – выкрикнул Веткин папа, а остальные просто молча наблюдали, не желая верить в происходящее.

Это ведь только фашисты во время войны так поступали – сгоняли людей в один дом, обливали горючим и поджигали. Или средневековые инквизиторы, уничтожая неугодных в пламени костров. Неужели и сейчас такое возможно? И не с кем-то другим, а с ними.

Резкий запах бензина разлился по бункеру, ударил в ноздри. Андрюшка даже закашлялся.

Опустошив канистру, амбал удалился, так и не обронив ни слова и даже не посмотрев в сторону пленников, и больше не вернулся. Зато в дверном проеме опять возник дядя Кармий.

Проходить дальше он и сейчас не стал – да и зачем ему топтаться по засыпанному хворостом и залитому бензином полу? – окинул тесное мрачное помещение взглядом.

– Кармий, подумай! – прильнув к решетке, воскликнул Веткин папа. – Не делай этого. Ты ведь уже получил, чего хотел. Я тебе клянусь, что никогда ни словом никому не обмолвлюсь о случившемся. Мы все поклянемся. Даже можешь меня здесь оставить. Хорошо. Только отпусти Люсю и мальчишек. Кармий, пожалуйста!

Но ответа он так и не дождался. Хотя и подобное можно считать ответом: Кармий демонстративно вытянул из кучи рассыпанного по полу хвороста сучок подлиннее, медленно поднес к нему зажигалку.

– Ты… – Веткин папа замотал головой. – Ты же на такое не способен. Карик!

– Я на многое способен, Костя, – с нажимом возразил ему Кармий. – Неужели ты до сих пор так и не уяснил? – Нервно усмехнулся. – А вот это тебя убедит?

Он щелкнул зажигалкой, выбивая из нее язычок огня, от которого кончик пропитавшегося бензином сучка легко занялся. Пламя охватило тонкие отростки, устремилось дальше, и Кармий торопливо отшвырнул от себя сучок – назад к остальному хворосту.

Тот моментально вспыхнул, затрещал, ярко-оранжевые всполохи метнулись вверх, разбежались в стороны, с каждой секундой разрастаясь и набирая силу. Кармий отступил подальше, а оказавшись в конце тамбура, просто захлопнул внутреннюю дверь.

Потом еще и наружную. Даже сквозь треск огня было слышно, как она с грохотом вписалась в проем. И что теперь?

Даже если мальчишек хватятся утром, даже если всем лагерем прибегут сюда, будет уже поздно, слишком поздно. Значит, больше не выход – просто терпеть и ждать.

Ребята и Веткина мама тоже повскакивали с мест, вцепились в решетку, трясли ее, тянули на себя, наваливались. Даже пробовали раздвинуть прутья. Веткин папа пытался выбить дверь: бросался на нее с размаха, выставив вперед плечо, пинал, но она только тряслась и лязгала.

Да и все остальные усилия были напрасны. Оставалась единственная надежда: что в замкнутом помещении быстро закончится кислород, и пожар затухнет сам собой, оставшись без подпитки. Но…

Тогда ведь и людям нечем станет дышать. Они ведь тоже не могут жить без кислорода.

Языки пламени жадно лизали стены, поедали оказавшийся на пути хлам, подбирались вплотную к решетке, пусть и не разрастались в сплошную огненную стену. Зато дым валил, завивался черными клубами, становился все плотнее, заполнял пространство, легко проникал в легкие, душил.

В горле першило, глаза нестерпимо щипало – до острой рези, до слез. В груди болело от кашля, и даже подташнивало. Сердце частило, в ушах шумело, а в висках под кожей стучали невидимые молоточки, ударяли снова и снова, будто желали проломить черепную коробку.

– Мама меня убьет, – прошептал Андрюшка, безвольно оседая на пол.

– Ложитесь! – скомандовал Веткин папа. – Подальше от решетки, поближе к стене. Прикройте лицо одеждой.

– А толку? – просипел Глеб.

– Скорее всего, здесь есть какая-то вентиляция. А газ и дым поднимаются вверх.

Но настил-то на полу все равно деревянный, пусть и порядком отсыревший. Когда-нибудь огонь охватит его целиком, от стены до стены, и больше некуда будет отодвинуться, некуда деться – пленники окажутся словно на раскаленной сковородке.

Но все же мальчишки послушались. Что бы ни творилось вокруг, насколько бы отчаянным и безвыходным ни казалось положение, упрямая надежда не исчезала ни на мгновение. Хотя, возможно, еще и потому, что их и без того тянуло вниз.

Мышцы давно стали ватными, голова кружилась, сознание заволакивало темнотой, которую не разгоняли даже приступы кашля. Но все же, прежде чем окончательно провалиться в небытие, Толик успел увидеть, как кирпичная стена осыпалась. Почему-то совершенно беззвучно.

За ней оказалась дверь, но не обычная, а как в лифте – автоматическая. Створки ее разъехались, открывая проход в наполненный мягким светом коридор. А уже спустя секунду в проеме возникли три фигуры. Очень похожие на человеческие. Но не совсем.

Очень худые, с несоразмерно вытянутыми руками и пальцами, с чересчур крупными головами. Они незаметно приблизились, встали над Толиком, склонились, и он отчетливо разглядел свое отражение в огромных, неестественно выпуклых и черных, как бездна, глазах.