Особо раздумывать Глеб и Толик не стали, в четыре руки уцепились за край и все-таки выцарапали дверь из проема. Приоткрыли, но не увидели ровным счетом ничего, кроме второй двери, которую от наружной отделял узкий темный тамбур.

Правда, та на вид показалась не металлической, а обычной, почти как в квартирах, но тоже весьма пострадавшей от времени, облупившейся, чуть покореженной. И, возможно, именно эта вторая была заперта. Но через нее с теми, кто находился внутри, связаться еще проще.

Мальчишки оглянулись на Андрюшку, показали ему знаками, что собираются идти дальше. На лащилинской физиономии предсказуемо возникло обеспокоенно-критичное выражение: а нужно ли, а не слишком ли рискованно? Но Андрюшка был бы не Андрюшкой, если бы обошлось без этого.

Глеб поводил туда-сюда указательным пальцем, напоминая, что вообще-то Лащилину полагалось не на друзей пялиться, а смотреть по сторонам. А Толик, не дожидаясь, первым проскользнул в тамбур.

Вторая дверь имела металлическую ручку-скобу. Толик ухватился за нее, потянул на себя, проверяя, и, ощутив, что дверь пусть и с трудом, но поддалась, опять встревоженно констатировал:

– Похоже, и тут не заперто.

Однако на этот раз они не стали строить предположений. И раздумывать не стали.

– Открывай! – скомандовал Глеб, но Толик уже и без его слов вцепился в ручку второй рукой, дернул с силой.

Дверь поддавалась неохотно. Она или разбухла от сырости, или ее слегка перекосило. Мало того что плотно засела в проеме, еще и нижним краем упиралась в настил из досок, проложенных поперек тамбура поверх плотно утрамбованного земляного пола. Но Толик все равно справился, распахнул хоть и не на всю ширь, но достаточно, чтобы пройти без труда.

Открывшееся нутро бункера дохнуло в лицо запахом сырости, затхлости и чем-то неприятно-кисловатым. А еще в нем царил почти непроглядный мрак.

Снаружи ведь тоже уже порядком стемнело, да и вход располагался в глубине бетонной арки. Поэтому свету и днем было бы непросто проникнуть через мрачный тамбур и двери, распахнутые не настежь. Что уж говорить про сейчас.

Зато мальчишки услышали отчетливые шорохи и, кажется, вздохи. Глеб вытащил из кармана фонарик, включил, выставив прямо перед собой, и едва не отшатнулся, когда электрический луч неожиданно выхватил из мрака лицо.

Нет, никакое не инопланетное, а самое обычное, человеческое, в обрамлении растрепанных темных волос. Женское. Только изможденное, слишком бледное и почему-то перечеркнутое узкими продольными линиями.

Мальчишки даже не сразу догадались, что это прутья металлической решетки, вроде той, которая бывает в тюрьме или в большой звериной клетке. А женщина зажмурилась от ударившего в глаза света, еще и прикрылась от него ладонью, но все равно подалась вперед, свободной рукой вцепилась в решетку и резко выдохнула хрипловатым осевшим голосом:

– Бегите!

Но мальчишки не успели ни осознать, что происходило, ни последовать приказу, ни вообще хоть как-то среагировать. Слишком много всего случилось дальше, чего они никак не могли предвидеть.

Под потолком бункера мигнула и включилась лампочка, а прямо перед ними внезапно выросла другая фигура. Тоже человеческая и весьма внушительная – высокого крупного мужчины, который прицельно глянул сверху вниз, скривил уголок рта и сипло произнес:

– Что, шкеты, решили в гости зайти? А невежливо без приглашения. Не знали? И неужели ни разу не слышали, как любопытной Варваре на базаре нос оторвали?

Он вскинул руку, будто действительно собрался ухватить кого-нибудь из незваных визитеров за нос. Глеб, скорее машинально, ударил по ней, а бандит, не сдерживаясь, отвесил ему тяжелую затрещину, угодив нижним краем ладони прямиком в ухо.

Глеб покачнулся, оглушенный, Толик с яростным криком ринулся вперед, невзирая на то, что силы неравны. Хотя насколько на самом деле, он и предположить не мог.

В бункер ввалились еще двое бандитов. Те, что совсем недавно укатили на легковушке, – лысый курильщик и его товарищ. А с тремя взрослыми мужчинами Толик и Глеб справиться ну никак бы не смогли.

Зато те с ними справились: скрутили, заломили за спину руки, зажали локтями шеи и держали, ожидая, когда пленники перестанут сопротивляться и угомонятся. Но мальчишки легко сдаваться не собирались.

Даже умело зафиксированные, словно в тисках, в крепких, привыкших к подобным действиям руках они пытались вырваться, требовали отпустить, огрызались, лягались. Их подстегивала еще и жгучая обида, что позволили так легко себя провести.

Наверное, бандиты все-таки заметили, как они самоуверенно, не прячась, топали по колее, вот и устроили представление с липовым отъездом. Но в действительности не уехали далеко, а только создали видимость.

Дождались, когда ребята глупыми мышками сами заберутся в приготовленную ловушку, и – бац! – захлопнули ее с лязгом и треском. Даже надежда на оставшегося на стреме Андрюшку, на то, что ему удалось скрыться – не просто сбежать, а за помощью, – рассыпалась в прах, когда в бункере появился еще один бандит.

Потому что он пришел не просто так, а приволок нового пленника. Тащил его, правой рукой обхватив поперек тела, а левой сжимая оттянутый ворот футболки. Тот с силой давил Андрюшке на горло и мешал нормально дышать. Лащилин хрипел, кашлял, таращил глаза, но тоже, насколько мог, продолжал дергаться и извиваться.

– А ну, тихо! – внезапно рявкнул лысый.

Его сердитый окрик заполнил бункер звуком, отозвался эхом, ударил по ушам. К тому же бандит вытащил из-за пазухи пистолет, выставил его напоказ, высоко подняв дулом вверх.

Может, и не планировал применять, а только желал припугнуть, но все равно подействовало. Ведь никому не хотелось бессмысленно умирать. Ну и веру, что все-таки удастся выкрутиться, не прямо сейчас, так позже, не истребить ничем и никогда.

– Давно бы так, – удовлетворенно резюмировал лысый, но слишком рано обрадовался.

Глеб свел брови, прищурился, с силой втянул воздух, выдохнул, раздув ноздри.

– Лучше отпустите, гады, – процедил сквозь зубы. – А то пожалеете. – Продолжил гораздо громче: – Думаете, никто вас тут не достанет? Спрятались, как крысы, и спокойны?

– Пасть прикрой, малой! – оборвал его лысый, предупредил угрожающе: – Пока сам не пожалел. – Усмехнулся. – А то разгавкался. Смелый какой. В пионеры-герои метишь? Случаем, не Павлик Морозов звать? Так небось знаешь, что за свои слова отвечать надо. – Он приблизился к Глебу, подцепил боком пистолета его подбородок, приподнял, сузив глаза, заглянул в лицо. – Обычно я детей не бью. Но если в воспитательных целях… Да и ты уже не совсем ребенок. Ведь так?

Глеб посмотрел исподлобья, а лысый снисходительно дернул верхней губой, кивнул в сторону клетки, распорядился:

– Давайте пока их тоже туда.

Из-за решетки донеслось осуждающе-презрительное:

– И не западло с пацанами воевать? А дальше что?

Это произнесла не женщина, а другой пленник – мужчина. Вид у него тоже был изможденный, еще и отметины от ударов виднелись на лице, но он казался не настолько потерянным и сломленным. На скулах сердито ходили желваки, глаза пылали ненавистью.

Лысый мазнул по нему мрачным взглядом, глухо пообещал:

– Скоро узнаешь.

Затем, не убирая пистолет, а просто переложив его в левую руку, сам снял с гвоздя ключ, отпер небольшую дверь, расположенную почти у самой стены. Его подручные по очереди втолкнули мальчишек внутрь, не церемонясь, словно мешки закинули.

Андрюшка даже не удержался на ногах, буквально пролетел вдоль решетки и наверняка пробороздил бы носом деревянный настил на полу, если бы не пленница. Она вовремя подхватила его, и Лащилин всего лишь ткнулся ей в плечо.

– Надо Кармию сообщить, – произнес лысый, когда запер замок и вернул ключ на место. – Пора убираться отсюда, пока еще больше гостей не набежало. – А шагая к выходу, раздраженно пробормотал себе под нос: – Черт! Вот на хрена еще эти проблемы?