Анька накрасила губы остатками помады, которую перед отъездом в лагерь выпросила у мамы, и, довольно причмокнув, в ожидании одобрения воззрилась на Оксанку. Подружка смотрела во все глаза, не слишком умело подведенные Анькиным же карандашом.

Вот по ней сразу было видно, что краситься толком не умела. А Семенова с пяти лет художественной гимнастикой занималась, на выступления всегда макияж делала. Поэтому спец в этом деле. Да и выглядела – чего уж скрывать? – взрослее.

– Отпад! – выдохнула Оксанка.

– Будет медленный, приглашу Валерочку, – когда вдвоем вышли из корпуса и направились в сторону клуба, озвучила заветную мечту Анька.

Оксанка закивала. Она искренне радовалась за подругу. Такое провернуть!

– Ты, Аньк, реально крутая! – искренне выдала в ответ на свои мысли. – И как тебе в голову все это пришло?

– Ты про что? – уточнила Семенова.

Хотя прекрасно поняла, но уж слишком приятно слушать, как тобой восхищаются, особенно в подробностях, отдельно упоминая каждую заслугу, а не беспредметно и коротко.

– Про черную вожатую. И про то, как от Зойки избавиться. И чтобы Валера тебя на руках до медпункта донес. Я б до такого точно не дотумкала.

– А это потому, что ты не влюбленная, – процитировала Анька, немного изменив известную фразу из «Девчат»[15], и добавила патетично и чуть назидательно: – За любовь нужно бороться. Разве я хуже этой Зойки? Подумаешь, младше. А так-то в сто раз лучше. И симпатичней, и умней, и не такая трусиха. – Семенова, не удержавшись, хохотнула. – Слышала, как она вопила? У меня даже уши заложило. А какое у нее лицо стало, когда она в окно выглянула! Ты б только видела.

– Да я видела, – возразила Оксанка. – Когда она на следующую ночь к нам в палату прибежала. Белая, как привидение, глаза по пять копеек, и платье наизнанку. «Какой ужас! Бедная Анечка! Черная вожатая!»

– Вроде бы взрослая, а поверила. Говорю же, она слегка ку-ку, – Анька покрутила пальцем у виска. – Но главное, из лагеря наконец-то сдриснула.

– Кхе-кхе, – внезапно раздалось у подружек за спиной.

Они вздрогнули, потом застыли, надеясь, что покашливания им послышались. Реальность успокоила безмятежной тишиной, и девчонки наконец-то обернулись, но лишь убедились: чуда не случилось. Позади, в паре шагов, стояли старший вожатый и – вишенкой на торте – начальник лагеря Виктор Викторович.

– Ну вот, на самом интересном месте, – досадливо качнув головой, посетовал Коля, вопросительно глянул на Аньку: – А дальше?

В глазах его мелькали смешинки, но Семенова сильно сомневалась, что все так и закончится шутками, даже если начальство успело уловить только их последние фразы. И подтверждение не заставило себя долго ждать.

– Вот что, голубушки, – произнес Виктор Викторович, – а не пройти ли нам в штаб, в пионерскую комнату? Там сейчас тихо, спокойно, никто не помешает. Вы от души и похвастаетесь. А мы внимательно послушаем. – Он посмотрел на старшего вожатого. – Правда, Николай?

Подружки потупились, поджали губы, а начальник продолжил:

– Только сперва найди-ка и позови Збруева. Ему тоже послушать не помешает. А можно и Ларису. Пусть узнает, к чему ее гениальное устное творчество приводит, какие мысли в юные головы вселяет. – И опять обратился к девчонкам: – Ну, что стоите? Шагайте-шагайте. Дорогу-то знаете.

До пионерской комнаты они, конечно, добрались первыми, а через несколько минут появились и остальные во главе со старшим вожатым. Тот, похоже, заранее не стал объяснять, зачем их вызвал начальник, поэтому Валера и Лариса удивились, застав тут еще и девчонок.

– Знакомьтесь, – повел в их сторону рукой сидящий за столом Виктор Викторович. – Вот и наша лагерная легенда. Собственной персоной.

– В каком смысле? – озадачился Збруев, плюхаясь на стул и недоуменно оглядывая своих подопечных.

– В таком, что это и есть та самая черная вожатая. Хотя не скажу, какая конкретно из этих двоих. Возможно, обе сразу.

– Семенова, серьезно? – недоверчиво уточнил Валера.

Анька отвела глаза, шмыгнула носом и гордо задрала подбородок. Ну прямо партизанка на допросе. Еще и руки за спину заложила. Оксанка, в отличие от нее, опустив голову, пялилась в пол.

– А откуда вы эту историю узнали? – вмешалась Лариса, недоуменно дернув плечами. – Я ведь ее только один раз рассказала. И то ночью, на пляже в беседке. – С подозрением посмотрела на Валеру. – Ты поделился?

– Ну конечно, я, – обиженно буркнул Збруев. – Кого ж еще крайним назначить?

– Мы сами услышали, – не выдержав, доблестно вступилась за него Анька.

– Как это? Вас же там не было.

– Были. Мы возле беседки в кустах сидели.

– И что вы там делали?

Что-что? Следили за Валерочкой.

Семенова же не просто так ему букет ромашек на общелагерном костре кинула. Не для того, чтобы бессмысленно выпендриться, а чувства свои выразить и внимание на себя обратить. Но Валера ни после концерта, ни когда вернулись в отряд на ее поступок никак не отреагировал: особого отношения не проявил, а ромашки то ли кому-то отдал, то ли где-то забыл.

Анька, естественно, настолько легко сдаваться не собиралась. Вот и уговорила Оксанку прокрасться следом за вожатыми на пляж и выяснить, чем они там занимаются. Точнее, нет ли у нее коварной соперницы, которая на Валерочку глаз положила и всячески его обхаживала, мешая семеновским романтическим мечтам воплотиться в жизнь.

Место шпионки выбрали удачно, еще и ночь, тишина, если не считать стрекотания кузнечиков. Поэтому все вожатские разговоры до последнего слова им были хорошо слышны. В том числе и Ларисина назидательная байка, одновременно жуткая и завораживающая.

Но Анька вовсе не планировала изводить милого ее сердцу Валерочку, а пуговицы от его одежды отрезала… ну… из мести. За ромашки и за невнимание. Тем более это проще простого оказалось сделать.

Валерина комнатка почти постоянно пустовала, а после отбоя, когда вожатые уходили на планерку, а все ребята находились в палатах, незаметно проникнуть туда вообще не проблема. Сказала: «Чет в тубзик опять захотелось» – и отправляйся куда надо, никто ни в чем не заподозрит и потом не вспомнит.

Со шнурками и того проще. Вожатые ведь тоже свою уличную обувь на малой веранде оставляли.

Правда, изображать черную вожатую Анька поначалу не собиралась, как и пугать Зою. Потому что тогда еще не знала, что именно она и есть удачливая соперница. Это позже выяснилось, когда Валера своей мымре-напарнице букет цветов подарил. И от ревности как-то сама по себе идея возникла. Но, конечно, Семенова и не думала откровенно выкладывать все это лагерному начальству. Она же не больная.

Так и не дождавшись ни от нее, ни от Оксанки ответа, Виктор Викторович насупил брови, поинтересовался, уже без всякой иронии, а осуждающе и сурово:

– Так и будем молчать? Или объясните все-таки? Вот зачем вам все это понадобилось? Вы хоть представляете, чем ваши выходки могли обернуться? Мало того что теперь по лагерю ходят невесть какие слухи, от которых недалеко и до паники. Но на тебя же, Анна, покушение было. Как вы вдвоем утверждали. А это уже настоящее уголовное преступление. И если бы мы милицию вызвали? Если бы началось расследование?

– Так мы же ничего плохого не хотели, – оправдывалась Анька. – Просто разыграли. Пошутили.

– Пошутили? И над кем же? Над вашими вожатыми? И что же они вам такого сделали, что вы их так ненавидите? А?

Семенова сглотнула, возвела взгляд к потолку.

– Мы не ненавидим.

– А что тогда? У Зои чуть ли не нервный срыв. Пришлось ей дать выходные, домой отправить. А вы, похоже, даже не раскаиваетесь?

– Мы раскаиваемся, – тихонько возразила Оксанка.

Валера сидел, скрестив на груди руки, кривил рот, хмурился. Ему тоже было не по себе.

– А зачем вы так делали-то? – спросил он, растерянно взлохматив пятерней шевелюру, но на этот раз подружки вообще ничего не ответили, стояли красные, как после бани, и упрямо молчали.

Да Анька даже под пытками не призналась бы зачем. И Оксанка ее выдавать не собиралась. Они же подруги! Ну и пострадать за любовь – пусть не за свою, но и не совсем за чужую – это так возвышенно и благородно.

– Вы же понимаете, девчат, – заговорил старший вожатый, – что за такое вас следует домой отправить. Не на пару денечков, а уже навсегда.

– Ну и отправляйте, – геройски выдала Анька. – Мне все равно.

Хотела безразлично, но голос предательски дрогнул. И ей, конечно, не поверили.

Все-таки взрослые многое понимали, не считали детей, и особенно подростков, исключительно обузой, с которой приходилось поневоле возиться. И безнадежными, испорченными тоже не считали.

– Думаю, Николай, мы не будем торопиться, – произнес Виктор Викторович. – Еще подумаем, что с этими актрисами погорелого театра делать. И лучше завтра, на свежую голову. И, надеюсь, с черной вожатой на этом покончено? – поинтересовался он у подружек. – Больше мы о ней не услышим?

– Покончено, – пообещала за двоих Оксанка.

– Анна, а ты что скажешь?

– Покончено.

– Вот и славно, – заключил начальник. – А теперь топайте в отряд. – Посмотрел на вожатых. – И вы, ребята, тоже.

* * *

Из лагерного штаба Коля вышел вместе со всеми и зашагал в ту же сторону. Решил лишний раз проведать Ленку.

В последние дни у него никак не получалось добраться до деревни, а тут и идти почти никуда не надо: она совсем рядом и даже не особо занята, пока продолжалась дискотека.

Из-за того, что у жены могут возникнуть какие-то трудности или что она не справляется, Коля не переживал. Наоборот, был в ней абсолютно уверен. И Ленка действительно быстро втянулась в лагерную жизнь.

После переполненной однообразным бытом возни с маленьким сынишкой здесь ей все казалось привычным и простым. Можно даже сказать, с подростками она отдыхала. Они же фактически взрослые, разумные, самостоятельные. Хотя и назад в деревню тоже тянуло: и соскучилась уже, и беспокоилась, как там Максимка вдвоем с бабушкой.

– Ну наконец-то! – Ленка нетерпеливо прильнула к мужу, сладостно вздохнула. – А то в одном месте находимся, а все равно порознь. А мне тебя очень-очень не хватает.

Коля обнял ее, прижался щекой к волосам. И так это было приятно! Так расслабляло и одновременно придавало сил.

От Ленки пахло не только ею самой, любимой, желанной женой, но и сынишкой. Он был едва уловим, но все равно ощущался, этот особый детский аромат: смесь молока, сдобного печенья и человеческого тепла.

– Мне тоже тебя не хватает, – произнес Коля и неожиданно для себя озвучил мелькнувшую мысль: – Наверное, не надо было в этом году соглашаться на лагерь. Остались бы в городе, тогда хоть ночевали бы вместе. Да и всяко с вами больше бы времени проводил. А в деревню махнули бы в отпуске. А тут Максимка без меня вырастет, пока я чужие проблемы разгребаю.

– Ой, а ты думаешь, у нас в деревне проблем нет?

– А есть?

Лена опять вздохнула, но теперь грустно. У нее на лице появилось хорошо знакомое выражение, которое всегда возникало, когда она собиралась рассказать что-то очень неприятное, но не решалась. Коля даже напрягся.

Что-то с Максимкой? Тогда почему Ленка согласилась заменить Зою и оставила его на тещу? Она бы так точно не поступила. Тогда что-то с ней самой?

– Лен, ну не томи, говори уже, – не выдержал Коля.

– В лесу мертвую девочку нашли, – наконец выдала жена.

И вроде бы ужасную вещь сказала, но он на мгновение почувствовал облегчение: слава богу, со своими все в порядке. Но сразу же устыдился. Он ведь с детьми работает, а тут такая черствость.

– И что с ней случилось? Как нашли? И кто она? Неизвестно? – закидал Ленку вопросами.

– Известно. Своя, деревенская. Сразу и опознали. Дед с внуком на рыбалку пошли, собаку с собой взяли. Собака и нашла. В яме, ветками засыпанную.

– Так это что, несчастный случай? – предположил Коля, а Ленка пожала плечами.

– Говорят, что пока неясно. Будто бы и да, и нет. Вроде как неудачно упала, головой о камень ударилась, но в другом месте. А потом ее кто-то до ямы отнес, спрятал. Вот зачем?

– Скорее всего, следы замести хотел, – задумчиво проговорил Коля.

– Ну да, это и настораживает, – согласилась Ленка, помолчала чуть-чуть, а потом все равно призналась: – Но знаешь, что еще страшно. Девочка, оказывается, несколько дней назад из дома ушла и пропала, а мать даже не забеспокоилась. Нет нигде ребенка, и плевать. Разве так можно?

– А девочка маленькая? Сколько лет?

– Да не маленькая. Тринадцать ей или даже четырнадцать. Но какая разница? Это же твой ребенок, и неважно, достаточно взрослый или совсем крошечный. Вот я знаю, что с Максимкой сейчас все хорошо, что мама с ним, а не вижу – и все равно переживаю. Вот представь…

– Да даже представлять не хочу, – отрезал Коля, распорядился одновременно строго и нежно: – И ты прекращай. Лен, ты замечательная мама и никогда так не поступишь, – заверил убежденно и прижал к себе жену еще крепче.

Оба задумались: как же это важно – хорошая дружная семья. Ведь в мире столько всего шаткого, сложного, непонятного. Поэтому каждому человеку крайне необходимо то незыблемое и надежное, на что всегда можно опереться.

Только тогда получится выстоять перед любыми невзгодами, нащупать вместо потерянных новые смыслы, подняться, если упал, и двинуться дальше. Да в конце концов, достаточно хотя бы просто знать, что кто-то тебя любит и обязательно ждет – в любом возрасте, и взрослого, и ребенка.