Нина с Аленкой поделились с Веткой одеждой, принесли ей и платье, и блузку с сарафаном, ну и еще кое-что на смену. Глеб одолжил свою спортивную куртку: темно-синюю, плотную, с белым, состоявшим из загадочных знаков рисунком на спине и даже с капюшоном. Правда, Ветке она оказалась велика, особенно по длине, но так даже лучше – теплее.

Андрюшка, которому мама все положила как минимум в двойном комплекте, отдал футболку и треники. А еще глубокую холщовую панаму с широкими полями, которая удачно скрывала верхнюю часть лица. Но избавиться от пострадавших во время вынужденных блужданий по лесу халатика и кофты Ветка наотрез отказалась.

Почему – расспрашивать ребята не стали. Они вообще старались не донимать ее разговорами, хорошо запомнив слова Нины. Пусть лучше действительно помолчит какое-то время, чтобы быстрее оправиться.

Первый день Ветка почти не выходила из мансарды, только если по непреодолимой нужде, а почти все остальное время сидела на кровати, подобрав ноги и обнимая колени. Потом немного осмелела, из взгляда исчезли страх и загнанность, но грусть осталась. Какая-то глубокая, неизбывная. И у Толика каждый раз щемило в груди, там, где располагалось сердце, когда он заглядывал в зеленые Веткины глаза.

Теперь она покидала свое укрытие не только когда становилось очень надо. И тут самое главное было – незаметно спуститься по лестнице и выбраться из корпуса, не попавшись на глаза остальным ребятам из отряда. И тем более вожатым. А оказавшись на улице, уже можно было почти не беспокоиться.

Своим, если спросят, кто эта незнакомая девчонка, достаточно сказать, что она из другого отряда, например из второго или из четвертого. А чужие и не спросят. Ведь если держится в компании мальчишек и девчонок третьего отряда, значит, тоже из него.

Народу в лагере слишком много, поэтому никто не помнил всех его обитателей в лицо. Но не зря же существовала пословица «Человек предполагает, а судьба располагает». Обязательно находилось что-то, из-за чего все тщательно продуманное и выстроенное в один момент рушилось, оборачивалось полным провалом. Или кто-то, особо вредный и пакостливый, кому везде надо сунуться. Типа Петьки Горшечникова.

Девчонки втроем устроились на игровой площадке – специально выбрали место, куда старшие реже всего заглядывали, почти целиком и полностью отдав его на откуп малышне. И вожатые самых младших отрядов, когда в лагере не проходило никаких общих мероприятий, обычно приводили своих подопечных сюда.

Места много, все на виду. Единственное, качаться малькам не позволяли, но те и сами не совались к тяжелым «лодочкам», предпочитали лазалки, но чаще всей толпой играли в «съедобное-несъедобное», «вышибалы» и «штандер».

Аленка с Веткой наблюдали за ними и слушали болтовню Нины, которая рассказывала обо всем подряд: про своих брата и сестру, про известных артистов и новые фильмы, про последние лагерные сплетни и что вожатая первого отряда Зоя на два дня уехала домой, а заменяет ее жена Николая Васильевича.

– И откуда ты только все это берешь? – удивилась Аленка.

Нина дернула плечами, хмыкнула, заметила не менее удивленно:

– Да я и сама без понятия. Просто узнаю, и все.

Она запрокинула лицо, подставила его солнцу, зажмурилась, но долго молчать не смогла, затянула тихонько, не задорно, как все, а скорее задумчиво и лирично:

Голос у Нины был приятный – высокий, звонкий, чистый, – и пела она хорошо, не фальшивила ни в нотах, ни в эмоциях. Аленка не удержалась и через куплет тоже подхватила:

А потом увидела краем глаза, что и Веткины губы шевелились. И не беззвучно. Та тоже напевала, пусть и совсем тихо, но зато легко, без заикания.

Аленка чуть не вскрикнула от радости, но вовремя опомнилась – не нужно. А то еще испугается, зажмется и опять замолчит. Но тут как раз и появился Горшечников. Хотя абсолютно непонятно, ему-то чего на игровой площадке понадобилось. И все испортил. К тому же незаметно подошел со спины, гаркнул:

– Че? К концерту готовитесь? Или серенады петь?

Девчонки даже вздрогнули от неожиданности, особенно Ветка. Она опять съежилась, опустила голову, а Нина, развернувшись, возмущенно воскликнула:

– Совсем дурак? Подкрадываешься.

Но Петька ее и взглядом не удостоил, обогнул лавку, встал напротив, ухмыльнулся.

– Ну как, Топольницкая, жив твой Глебчик? Не отбросил копыта?

Аленка глянула на него холодно.

– А тебе какое дело?

– Так я ж от души, – продолжил кривляться Горшечников. – Переживаю.

Нина вздернула острый носик, смерила его взглядом, затем посмотрела на подругу и чуть манерно проговорила:

– А по-моему, Ален, он в тебя втюрился. Вот и не может спокойно пройти мимо.

И, похоже, попала в самую точку. Петька прямо взвился, уши не просто покраснели, а стали насыщенно-багряными – того и гляди дым из них повалит.

– Рехнулась, Бобриха? – завопил Горшечников, но Нина не ответила, проигнорировала демонстративно, поднялась с лавочки.

– Девочки, пойдемте отсюда.

Наверное, это и правда было самое лучшее: не пререкаться, не выяснять отношения, а просто уйти. Они так и сделали – втроем зашагали в сторону отряда. Ветка посередине, а Аленка и Нина от нее по бокам. Но Горшечников не отстал, словно привязанный, потащился следом.

Сначала молчал и всего лишь немного раздражал своим присутствием, а потом нагнал, забежал вперед, развернулся к ним лицом да так и двигался дальше, пятясь.

– Топольницкая, а это кто с вами? – Петька дернул подбородком в сторону Ветки. – Такая пришибленная. С дерева упала и головой ударилась? Чет я ее раньше не видел.

– Сам ты головой ударился, – парировала Нина. – Вот память и отшибло.

А Аленка нахмурилась и просто коротко бросила:

– Иди отсюда.

– Сами идите, – огрызнулся Петька. – Здесь общая территория. Где хочу, там и гуляю. Имею право.

– Вот и гуляй дальше, – опять вмешалась Нина. – От нас-то чего надо? – Наклонила голову к плечу, ехидно прищурилась. – Или на самом деле…

– Ща получишь, Бобриха! – перебив ее, прошипел Горшечников, надвинулся, сжав кулаки.

Но Нина и сама уже поняла, что зря опять о подобном заговорила. Хотя испугалась вовсе не за себя. А вдруг сейчас народ сбежится на Петькины крики?

Она ухватила Ветку за запястье, потянула за собой, с дорожки на газон. Если прямо не пройти, так можно и в обход. Но не тут-то было.

Вот точно, беда не приходит одна. Откуда ни возьмись объявился Эдуард Суслов, подскочил с выпученными глазами, ткнул пальцем в Веткину сторону.

– Это она! Она! Черная вожатая! – выкрикнул каким-то совершенно не своим голосом.

Да его вообще словно подменили. Обычно он вел себя сдержанно, напыщенно, посматривал на всех будто свысока, сочувственно и снисходительно, а тут… визжал почти как девчонка.

– Эдик, ты совсем? – удивленно выдохнула Нина. – Какая вожатая?

– Она же не взрослая, а такая, как мы, – присоединилась к ней Аленка.

Но Суслов слушать ничего не хотел. Поднимался на цыпочки, вытягивал шею, словно пытался стать выше, чтобы все его заметили, размахивал руками и истерично голосил:

– Я ее видел! Ночью. Она по лагерю рыскала. Вся черная. И на меня чуть не набросилась.

Ветка затравленно втянула голову в плечи, попятилась. Нина и Аленка инстинктивно придвинулись друг к другу, прикрыли ее своими спинами. Даже Горшечников растерялся – стоял с открытым ртом и пытался вникнуть в происходящее. А когда до него дошло, выдохнул со свистом:

– О-пу-петь!

А вокруг действительно начал собираться народ. Никто пока ничего не понимал, но с любопытством присматривался и прислушивался.

– Это она! Говорю вам, она! – не унимался Суслов.

– Так вот вы чего шухеритесь? – Петька довольно осклабился. – А ну, признавайтесь, кто такая?

– Да отвянь ты! – выдохнула сквозь зубы Аленка, стараясь скрыть все сильнее разраставшееся беспокойство.

Сейчас, следом за ребятами, наверняка появятся и взрослые. Они всегда хорошо чувствуют, когда в лагере что-то назревает, и легко определяют где. И от них просто так не отделаешься, точно придется объясняться, и тогда все откроется. А Петька, ощутив свое превосходство, ухмыльнулся еще шире, коварно прищурился, протянул:

– Я отвяну, Топольницкая, если…

Но что там «если», никто не услышал, последние слова перекрыл отчаянный боевой вопль:

– А-а-а! Отвали от них, Горшок!

Это был Андрюшка Лащилин – летел на выручку выпущенным из пращи камнем, и на этот раз никто не стоял у него на пути.

Он бы точно угодил прямиком в Петьку, но тот оказался стреляным воробьем, успел увернуться в последний момент. Видимо, жизнь да дурной характер заставили научиться. А Лащилин, даже не думая тормозить, проскочил мимо и с разгона врезался в Эдуарда, отчего оба не удержались на ногах, кувырком покатились по земле.

Горшечников злорадно заржал, глядя на них, но уже через мгновение перед ним вырос Толик, потемневшими глазами мрачно глянул исподлобья, посоветовал:

– Варежку захлопни!

– А то что? – попер на него Горшечников.

Толик был ниже его почти на полголовы, поэтому Петька хорохорился, думал, что легко справится. Однако тут как раз и просчитался. Да будь он хоть в два раза выше и шире, Толик не отступил бы, и Горшечников слишком быстро узнал ответ на свой вопрос.

Среди зевак нашелся еще кто-то из второго отряда и, конечно, не смог устоять на месте, когда «наших бьют». Но ему навстречу бросился Глеб, на ходу едва разборчиво кинув Аленке:

– Уходите.

Но та и сама давно догадалась, что делать. И теперь уже она ухватила Ветку за руку, скомандовала:

– Бежим!

Ветка сообразила быстро, даже тянуть не пришлось, моментально сорвалась с места. Они вдвоем с Аленкой метнулись прочь, и как раз вовремя. Потому что с другой стороны к месту происшествия уже мчалась вожатая Лариса. Либо кто-то успел ее предупредить, либо и правда сама почувствовала.

– Перестаньте! Перестаньте! – металась между мальчишками Нина.

Она запнулась за чью-то ногу и тоже едва не растянулась. Помимо нее нашлись и другие миротворцы, попытались растащить дерущихся, но только сами пополнили растущую прямо на глазах кучу-малу.

Лариса еще издалека все разглядела и поняла, закричала прямо на бегу:

– Мальчики! Мальчики! Прекратите!

Но что решат в подобной ситуации какие-то крики? На них и внимания не обратили. И Лариса, подбежав, гаркнула уже на предельной громкости, даже сирена воздушной тревоги ей бы позавидовала:

– А ну успокоились! Сейчас начальника позову! Как пробки из лагеря вылетите!

Но даже подобное не особо подействовало. И не на всех. Тогда Лариса выхватила прицельным взглядом катавшихся по траве Толика и Петьку Горшечникова, кинулась к ним, обхватила за талию первого, кто попался, дернула вверх.

Но, возможно, и тут у нее ничего бы не вышло – сама она миниатюрная, а мальчишки уже достаточно подросли и набрались сил, – если бы не Нина. Та заметила оцинкованное ведро для уборки в руках пацаненка лет восьми, стоявшего чуть в стороне и с азартным любопытством наблюдавшего за происходящим, подскочила, не спрашивая, выхватила и с размаху швырнула об асфальт.

Ведро грохнуло, зазвенело, словно гром прозвучал среди ясного неба. И все вместе уже подействовало. Дерущиеся слегка очухались, и разнимающим наконец-то удалось их растащить.

– Да вы… да вы… – судорожно выталкивала из себя запыхавшаяся Лариса, яростно сверкая глазами. – Что вы тут не поделили?

Самым шустрым, как ни странно, оказался Эдуард, сел, опять выставил перед собой указательный палец, заводил им из стороны в сторону, не находя, куда ткнуть точно.

– У них… – произнес обличительно и неожиданно икнул. Хотя ничуть его это не остановило, начал сначала: – У них черная вожатая.

Лариса тряхнула головой, ушам своим не поверила.

– Что? Черная вожатая? – Воскликнула возмущенно: – Да вы что, издеваетесь? Суслов!

– Я ее сам видел! – выкрикнул Эдуард.

Но Лариса выдохнула с сердитым напором:

– Все! Хватит! Слышать больше эту сказку не хочу.

– Это не сказка! – Эдуарда даже затрясло от негодования и обиды. А еще он наконец-то нашел в кого ткнуть своим указующим перстом: сначала в поднимавшегося с земли Андрюшку, потом в Нину. – Они тоже видели. Вот скажите, скажите! Это ведь она с вами была. Та девчонка.

– И я ее видел, – поддержал Эдуарда Горшечников и сразу добавил, злорадно скривившись и водя взглядом по противникам: – Она ведь не из вашего отряда, да? И вообще не из лагеря.

– Кто не из лагеря? – пробормотала сбитая с толку Лариса, сдвинув брови, посмотрела по очереди на каждого из своих подопечных. – Это они о чем? Кто с вами был?

– Не было никого, – буркнул Глеб.

– Да не с вами, а с Бобровой и Топольницкой, – опять влез Горшечников. – Где она? И Топольницкая где? Сбежала?

– Здесь я, – выдвинулась из-за чужих спин Аленка.

Увидев ее, Петька набычился и сердито засопел.

– А эта где? Пришибленная?

– Какая пришибленная? – насколько смогла невозмутимо уточнила Аленка, и Нина к ней присоединилась, показательно фыркнула:

– У тебя, Горшечников, что, галлюцинации?

– Я ничего не понимаю! – Лариса сдавила ладонями виски, тихонечко простонала, потом с досадой всплеснула руками. – Кто-нибудь нормально мне объяснит?

– Да нечего тут объяснять, – откликнулась Нина. – Это они нам простить не могут, что мы в эстафете у них выиграли. И что Аленка на поэтическом конкурсе победила. Вот и цепляются, наговаривают, выдумывают всякую ерунду.

– Ну, Бобриха! – свирепо прорычал Горшечников.

– Так! Стоп! Закончили! – скомандовал Лариса, посмотрела по сторонам, произнесла громко и четко не терпящим возражения тоном: – А ну-ка, все быстро разошлись. А вы, – она обвела грозным взглядом драчунов, – шагом марш по корпусам! Или сейчас действительно к начальнику отправитесь. А если я еще хоть от кого-то услышу про черную вожатую, – она сузила глаза, уперла руки в бока, – вот честное слово, специально научусь и того болтуна прокляну.