Как и предсказывали, ночное происшествие в секрете сохранить не удалось – уж слишком много свидетелей, которые любили поболтать. И хотя представители каждого отряда обычно держались немного особняком, а первого это касалось особенно – как-никак самые старшие, – по лагерю быстро поползли слухи о внезапно появившейся черной вожатой и не достигли разве только самых младших.

Кто-то верил, что это и есть та самая потомственная ведьма Тося, которой тайно отомстили родственники и друзья погибшего Валеры: нашли и то ли сожгли, как поступали с ведьмами в Средние века, то ли закопали живьем, вонзив в сердце осиновый кол, как вампиру. Потому руки и лицо у нее тоже черные.

Однако большинство считали по-другому. Что никакая это не восставшая из мертвых злобная сущность, искавшая новую жертву, а вполне себе живая девушка, просто сумасшедшая. Ей как-то удалось сбежать из психушки, она долго бродила по лесам, случайно наткнулась на лагерь и теперь, возомнив себя черной вожатой, ночами шныряла по нему, наводя ужас на каждого встречного и пробираясь в незапертые корпуса.

– Ну, – узнав передававшиеся из уст в уста жутковатые версии, развел руками старший вожатый Коля, – с одной стороны, сразу ясно, что у детей все в порядке с воображением, а значит, с подготовкой номеров и костюмов к карнавалу пришельцев проблем не возникнет. С другой стороны, нет худа без добра. Может, по ночам шастать перестанут.

Зря он надеялся – не перестали. А вот вожатые, и без того хронически недосыпавшие, стали спать еще меньше. Впрочем, молодые организмы успевали добрать свое во время дневного сна и во время различных мероприятий, когда можно было разделить обязанности и по очереди, пусть вполглаза, но отдохнуть.

Да и после полуночи, в самые темные часы, спалось особенно сладко. Тогда лагерь действительно замирал, наполнялся тишиной и благостным покоем, которые не хотелось нарушать даже запланированными обходами.

Если кто и бодрствовал в такое время, то исключительно вынужденно, не в силах противостоять срочному зову природы. И на этот раз в числе таких невезучих оказался Эдуард Суслов.

Он стойко терпел до последнего, пытался снова заснуть, но у него никак не получалось. Выпитая перед самым отбоем вода упрямо просилась наружу. И хотя выкрашенное в голубой цвет бетонное строение нужного назначения находилось не настолько и далеко – достаточно обогнуть корпуса старших отрядов и небольшую полосу зеленых насаждений, – тащиться по темноте, особенно в одиночестве, совершенно не хотелось. А если уж откровенно, было немного боязно.

В страшилки, которые весь прошедший день ребята пересказывали друг другу, Эдуард как разумный человек, естественно, не верил. Почти. Но начисто их игнорировать не мог. Уже как человек творческий, с очень богатым воображением.

– Петька! Петька! – Эдуард толкнул спящего на соседней кровати Горшечникова. – Не хочешь в тубзик?

Но тот даже не проснулся: прямо во сне недовольно пробормотал что-то, развернулся на другой бок и натянул одеяло на голову.

Наверняка и остальные поступят так же, если безмятежно дрыхнут без задних ног. И не обращаться же к вожатым – стыдно. Тем более у них на отряде, как назло, две девушки. А использовать для такой цели ближайшие кусты, как иногда делали другие пацаны, Эдуард считал ниже своего достоинства.

Тогда он набрал в легкие побольше воздуха и медленно выдохнул. Но на мочевой пузырь это благоприятно не подействовало. Скорее наоборот, стало только хуже: терпеть совсем невозможно.

Суслов сел, спустил с кровати ноги, вытянув шею, выглянул в окно. Ничего особенного за стеклом он не увидел, помимо стоявшего напротив корпуса первого отряда и мирно белеющих в темноте березовых стволов, однако решимости не прибавилось. Но – никуда не деться, бежать все равно надо. А бегал Эдуард вполне так ничего.

Он даже одеваться не стал, остался в трусах и майке, понадеявшись, что ночная прохлада взбодрит и добавит скорости. Выбрался из палаты на малую веранду, отыскал в общей шеренге собственную обувь, оказавшись на улице, сразу рванул в сторону туалета, а пока бежал, отвлекал себя разными бытовыми мыслями.

Непродуманно, конечно, неудобно, что приходилось вот так бегать. То ли дело дома или в приличных больших лагерях с кирпичными корпусами. Малькам из самых младших отрядов на ночь хотя бы ставили ведро на веранде.

Правда, тоже не самый привлекательный вариант. Вдруг еще кого принесет, пока делаешь свое дело. И ничего, если из пацанов. А вдруг из девчонок?

Эдуарду даже жарко стало от такой мысли, хотя на улице было и правда довольно свежо. Легкий холодок щекотал кожу, прогонял по ней мурашки, а громкое пиликанье кузнечиков действовало на нервы, воспринималось не песней, а раздражающим царапаньем по стеклу.

Когда наконец до вожделенного голубого домика осталось буквально несколько шагов, Эдуард встал как вкопанный, ошеломленный внезапным открытием: свет ближайшего фонаря более-менее озарял вход в девчачью половину, а вход для мальчишек тонул в густой чернильной темноте. Еще и лампочка внутри – это Суслов знал точно – горела еле-еле.

Стоило об этом задуматься, и опять стало не по себе. Эдуард поежился, нерешительно переступил с ноги на ногу и подумал: «Может, сходить к девчонкам? Сейчас-то там все равно никого».

Суслов оглянулся по сторонам, прислушался. Наверняка он бы услышал, если бы сюда шел кто-то еще. Но, кроме надоедливого стрекотания кузнечиков, больше не доносилось ни звука, и значит, можно было рискнуть. К тому же задерживаться внутри надолго он не собирался.

Отступив на шаг, чтобы снова оказаться на дорожке, Эдуард еще раз хорошенько осмотрелся, а убедившись, что других желающих посетить заведение действительно нет, торопливо метнулся к входу, помеченному большой буквой «Ж».

Уже через минуту он опять выскочил наружу, вполне довольный собой, и с облегчением потрусил назад к корпусу, на ходу зябко потирая плечи. Добежал до конца дорожки, повернул, огибая заросли кустов, и тут… чуть ли не нос к носу столкнулся с НЕЙ.

Никаких сомнений, это точно была она – черная вожатая. Все как рассказывали, но намного ужаснее. Потому что наяву, а не на словах.

Одета в какую-то темную хламиду, еще и с капюшоном. Только из-под ворота выглядывало что-то ярко-красное. Длинные распущенные волосы сползли на лицо. Но все равно оно, неестественно бледное, сияло в темноте, а в упор смотрящие глаза, будто болотные гнилушки, мерцали желто-зелеными огоньками.

И теперь уже не просто легкий озноб пробежал по спине, на Эдуарда будто дохнуло могильным холодом. Мышцы сковало, зубы лязгнули, выбивая дробь. Захотелось заорать, но крик застрял в горле, и вместо него получился какой-то мышиный писк.

Черная вожатая шевельнула губами, дернулась, скорее всего готовясь наброситься, и Эдуард машинально зажмурился. Как в глубоком детстве, когда свято верил, что если не видишь ничего, то и сам становишься невидимым.

Сердце молотом колотилось в груди, грозя проломить ребра. Горло сжало спазмом так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Кровь в висках стучала набатом, заглушая остальные звуки. Секунды пролетали мимо шальными пулями и…

Ничего не происходило. Совсем ничего.

Мышцы внезапно расслабились, Эдуард покачнулся, взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие, распахнул глаза и убедился: дорожка перед ним была абсолютно пуста. Ни единой живой души ни на ней, ни поблизости. Только в кустах вроде бы что-то шуршало и ветки с самого края подрагивали. Но, возможно, это от ветра?

Правда, выяснять определенно Эдуард не стал и вообще задерживаться хотя бы на мгновение. Резко стартанул с места, на одном рывке преодолел оставшееся до родного корпуса расстояние, взлетел на крыльцо, ввалился внутрь, захлопнул за спиной дверь. Непослушными пальцами торопливо задвинул штырек шпингалета, едва не прищемив собственную кожу, скинул с ног сандалии, ринулся в палату, а оказавшись возле кровати, сразу юркнул под одеяло и, совсем как Горшечников недавно, накрылся с головой.

Эдуарда трясло, страх и напряжение выходили из тела через крупную дрожь, которую никак не удавалось унять. Из-за нее Суслову даже казалось, что кровать под ним ходила ходуном, а громкий стук сердца эхом разносился по всему помещению. И все-таки постепенно он стал успокаиваться.

Царившие в палате звуки – сладкие посапывания, похрапывания, бормотание безмятежно спящих пацанов – действовали умиротворяющее. Легкая духота, которая раньше только раздражала, сейчас согревала и казалась уютной по-домашнему. Сознание начал заволакивать липкий дремотный туман, но, даже заснув, Эдуард время от времени встревоженно вздрагивал и тихонько вскрикивал, будто снова и снова переживал недавнюю жуткую встречу.