Я велела служанке подать ночной халат и, улыбнувшись, сказала:

– Если он и завтра придет, я все равно его не впущу.

Следующим вечером во время ужина я вновь сидела поодаль от Сюаньлина, но на этот раз чуть ближе, благодаря чему мы могли иногда переговариваться. И конечно же, он снова пришел в Танли, но опять оказался у запертых дверей. Я сказала, что все еще не могу провести с ним ночь, и попросила отдохнуть во дворце другой наложницы, но он стоял на своем и в конце концов начал сердиться. Слуги тряслись от страха: одни боялись, что император вновь охладеет ко мне, а другие – что повелитель разозлится и накажет меня. В ту ночь, так и не добившись желанной встречи, Сюаньлин отправился прямиком в Июань, проигнорировав остальных наложниц.

Только на третий день я согласилась показаться в дверную щель, но лишь на несколько мгновений. При тусклом свете свечей он с трудом мог разглядеть мое лицо, но все равно был счастлив.

На пятый день я пригласила императора выпить чашечку чая, а после проводила до дверей.

На восьмой день я исполнила для него песню и снова выпроводила.

На двенадцатый день мы сыграли партию в шашки и вновь попрощались.

Я не хотела возвращаться в главный зал и принимала Сюаньлина в маленьком Иньлюйсюане. Из-за того что император каждый вечер приходил в Танли, но ни разу не остался ночевать, на нас было направлено множество любопытных взглядов и по двору начали распространяться различные сплетни. Но, несмотря на это, любовь Сюаньлина с каждым днем становилась все сильнее.

Придумывая план, я вдохновлялась предсмертными словами фужэнь Ли, наложницы императора У из династии Хань. Фужэнь Ли завоевала благосклонность государя благодаря известной на всю страну красоте. Перед смертью фужэнь император У захотел увидеть ее в последний раз, но она закрыла лицо вуалью и отказывалась появляться перед ним до последнего дня. «Когда любовь угасает вслед за увядающей красотой – это самый страшный кошмар любой наложницы. Только то, что потеряно навсегда, останется в памяти вечно прекрасным».

Прочитав эту историю, я осознала, что самые ценные вещи – те, которые сложнее всего получить. Поэтому я каждый день тактично выпроваживала императора и играла с ним в «тяни-толкай». Конечной целью этой игры было «притянуть» к себе мужчину, поэтому «толкать» надо было очень осторожно, чтобы не переусердствовать. И «притягивать» надо было правильно, иначе все предыдущие усилия могли оказаться тщетными. Подобно пауку, я должна была сплести большую и крепкую паутину, благодаря которой я могла бы получить все, что захотела.

Прошло больше половины месяца. В канун Нового года Сюаньлин не мог прийти из-за подготовки к церемонии жертвоприношения, которую проводили в первый день наступившего года, но сразу после окончания церемонии направился в Танли. Он молча зашел в Иньлюйсюань и сел.

В небе ослепительно сияло солнце, а на земле сверкал кристально чистый снег. Солнечный свет и лучи, отраженные кристалликами льда, падали на окна, отчего в комнате становилось намного светлее. Я сидела у окна и вышивала мешочек для благовоний. На мне был сиреневый наряд из парчи, украшенной бисером и настолько мелким цветочным рисунком, что издалека казалось, что ткань однотонная. Под низ я надела серебристо-голубую юбку со множеством складок. На светлом фоне были вышиты похожие на маленькие желтые звездочки цветы жасмина. Опасаясь, что наряд будет выглядеть слишком бледно, я накинула на плечи плащ темно-розового цвета с отделкой из лисьего меха. Чтобы придать образу ярких красок, я нанесла на щеки румяна, а в волосы вставила шпильку, инкрустированную аметистами и жемчугом. Мой наряд был довольно простым, но в то же время достаточно торжественным для приема гостей. Элегантным и не вызывающим. И улыбка на моих губах была такой же нежной, как переливы жемчуга. Она была теплой, без капли дерзости.

Сюаньлин сел в сторонке и молчал. Я же сделала вид, что поглощена вышивкой и не заметила его появления. Через некоторое время он покашлял. Я подняла глаза и радостно улыбнулась.

– Ваше Величество, вы пришли! – я встала и поклонилась. – Почему вы молчали? Я опять выставила себя невоспитанной девицей.

– Зачем нам лишние церемонии в праздничный день? – с улыбкой сказал Сюаньлин. – Я видел, как сосредоточенно ты вышивала, и не хотел тебя отвлекать.

Я приказала Цзиньси подать чай и вновь посмотрела на государя.

– Я вышивала одну безделицу. Это занятие помогает мне скоротать время, когда больше нечем заняться. Ваше Величество, а вы где были с утра?

– Я только что был у императрицы, где встретил сяоюань Ань. Мы немного поговорили и разошлись. – Сюаньлин пригляделся к мешочку и спросил: – А что ты вышиваешь?

Приподняв мешочек, я показала его императору и ответила с улыбкой:

– Я задумала вышить для Вашего Величества мешочек для благовоний, вот только вышиваю я очень медленно, потому у меня проступила только голова дракона. А еще я не знаю, какого цвета вышить благовещие облака[16].

– Неважно, какого они будут цвета, выбирай любой. Для меня ценнее всего твои теплые чувства и добрые намерения.

– Эта вещь будет касаться вашего драгоценного тела, поэтому я должна относиться к ней со всей серьезностью, – ответила я, склонив голову. – К тому же, как вы и сказали, этот мешочек – проявление моих теплых чувств, поэтому мне хочется, чтобы он был без изъянов.

Сюаньлин улыбнулся и задумчиво посмотрел на мой наряд.

– Сиреневый цвет тебе к лицу, – сказал он. – И отлично сочетается с основным фоном и золотым драконом.

– Золотой дракон, парящий среди «лиловых облаков, пришедших с востока»![17] Такой узор наверняка принесет удачу! – я ослепительно улыбнулась, глядя на императора.

Мы непринужденно разговаривали о всяких пустяках, а в это время иголка с ниткой порхали над тканью. Вскоре вышивка была окончена. Сюаньлин восхищенно поцокал языком, но принял подарок не сразу. Сначала он снял с моей шпильки жемчужную подвеску, положил ее в мешочек и сказал:

– Как эта жемчужина касалась твоих волос каждый день, так и я буду каждый день носить с собой этот мешочек и ни на минуту не буду с ним расставаться. Ты рада?

Я покраснела, а в мыслях презрительно сплюнула, но ничего не сказала.

Сюаньлин обвел взглядом Иньлюйсюань и заявил:

– Мы уже долго здесь сидим, но зал все еще не прогрелся, хотя служанки принесли целых четыре жаровни. В главном зале всегда было тепло. Скажи мне, почему ты не живешь в Инсиньдяне?

– В Иньлюйсюане тихо и спокойно, и мне это нравится, – негромко ответила я.

– Хм… В тот вечер, когда мы с тобой играли в шашки, бамбук, что растет позади павильона, шумел так сильно, словно ломался под тяжестью снега или ветер вырывал его с корнем. И про это ты говоришь «тихо и спокойно»? А сегодня? Как ты собираешься спать в таком холоде?

На глазах выступили слезы, и я с трудом проговорила:

– После того, как я потеряла вашего сына, я не могла показаться вам на глаза. Инсиньдянь хранит воспоминания о наших счастливых днях. Разве могла я жить в нем как прежде после того, как повела себя так недостойно? Уж лучше я буду страдать от холода в Иньлюйсюане и каждый день молиться о том, чтобы у государя было как можно больше детей. – Даже я была тронута своими лживыми словами. В них не было ни капли искренности, но слово «сын» напомнило мне о потерянном ребенке и горьких днях, когда я с трудом переживала утрату.

Как я и ожидала, льстивые речи тронули сердце Сюаньлина. Он положил руки мне на плечи и сказал:

– Хуаньхуань, у меня сердце разрывается на части, когда вижу, как ты себя мучаешь. – Император и правда выглядел так, словно ему больно. – Ты не захотела жить одна в том зале, где раньше мы жили вдвоем, только потому, что меня не было рядом? Хуаньхуань, никто в гареме не любит меня, как ты. – Сюаньлин вытер слезы с моих щек и прошептал: – Я снова рядом с тобой. Давай вместе вернемся в Инсиньдянь, и пусть все будет так, как прежде.

Он намеренно подчеркнул слово «прежде». Я посмотрела на императора и улыбнулась, хотя в глазах все еще блестели слезы. Он хотел порадовать меня, но на душе стало еще тоскливее. Рядом со мной все тот же император, и мы будем жить в том же зале, но мои чувства уже никогда не будут прежними.

В тот вечер я не стала выпроваживать Сюаньлина, и страсть и желание, копившиеся в нем все эти дни, наконец вырвались наружу. На меня обрушился напор и энергия мужчины в самом расцвете сил, и мне пришлось терпеть накатывающие как волны ласки и горячие как огонь прикосновения.

Я проснулась поздно ночью, после полуночи, когда весь дворец погрузился в сон.

Красные занавески Инсиньдяня, сшитые из тонкого шелка с орнаментом из золотых перьев, как и прежде, впечатляли своей красотой. После стирки ткани вновь радовали яркими красками. У западного окна стояли горевшие так же ярко, как звезды, две красные свечи. Они были установлены в особые подсвечники из красной меди, на которых меж облаков летели резные фениксы. Свечи горели и плакали, роняя восковые слезы, и на холодной медной поверхности образовывались податливые ярко-красные «кораллы». Небо и земля погрузились в безмолвие. Даже ветер не завывал за окном. Слышно было лишь то, как таял снег на крышах и чуть слышно падал каплями на землю.

В спальне было очень жарко, и я вспотела. Мне пришлось лежать неподвижно, потому что, засыпая, Сюаньлин обнял меня за плечи с такой силой, что я не могла пошевелиться. Там, где его мускулистые руки касались моей груди, было липко и горячо из-за выступившего пота. Эти ощущения вызывали у меня тошноту.

Его неистовое желание, подобно бурному потоку, сбило меня с ног, утомляя физически и душевно. Когда мы оказались обнаженными, мое тело отреагировало на Сюаньлина как на незнакомца: неприветливо и холодно. Когда он набросился на меня с поцелуями, я почувствовала не только жар сухих губ, но и несдерживаемое нетерпение. Его необдуманное вторжение вызвало у меня неописуемо сильную боль.

Я улыбалась, но мыслями была далеко.

Не знаю, можно ли отделить чувства женщины от ее тела, но, когда сердце охладевает, тело становится пустым сосудом для чужой страсти, неспособным искренне принять ее. Я словно была сторонним наблюдателем, терпела и улыбалась без взаимных чувств и удовольствия.

Вишневый балдахин неподвижно свисал на пол, напоминая крылья огромной бабочки. И вот в первую ночь нового года, когда луна спряталась за облаками, которые нагнал ледяной ветер, проносящийся над покрытой снегом и льдом землей, меня пронзила неожиданная мысль: я оказалась в сетях, из которых не вырваться, а пасмурное холодное небо стало для меня стеклянным колпаком.

Мне суждено жить так – и никак иначе!

Во второй день нового года во дворце состоялся большой семейный пир, и на этот раз я сидела справа от Сюаньлина. Мы пили вино и вели задушевную беседу. Всем было известно, что император провел ночь в моем дворце и покинул его только в полдень, отправившись вместе со мной на пир. После этой ночи я больше не была упавшей духом гуйпинь Вань. На троне слева от государя восседала наша благопристойная императрица. Чуть ниже расположились фэй Цзин и фэй Мужун, за ними сидели чжаои Лу, глава девяти наложниц, и сюжун Ли. Поскольку пир устраивался для всей императорской семьи, на нем присутствовали и те наложницы, которым император благоволил, и те, кто был в немилости. Этим вечером я воочию увидела, что гарем полон сладкоречивых красавиц с очаровательными голосами. Я сидела рядом с Сюаньлином, вежливо улыбалась, а сама размышляла о том, как непредсказуема наша жизнь. Прошлой весной я блистала при дворе и наслаждалась славой и роскошью, однако вскоре на меня обрушились летние дожди, забравшие моего ребенка и наполнившие душу разочарованием. Долгая осень была холодной и одинокой, все думали, что я впала в немилость. Даже наложницы ниже рангом позволяли себе унижать меня. Но зимний снег еще не растаял, а я уже снова заняла место рядом с императором, радовалась и ликовала как прежде.

Прошло много времени с тех пор, как я в последний раз видела фэй Мужун. Сейчас она вела себя гораздо сдержаннее. Мне рассказывали, что она уже не раз просила императора о прощении и пыталась оправдать свои злодеяния. Ее слова были настолько искренними и трогательными, что Сюаньлин, читая ее прошения, тяжело вздыхал, но о помиловании так и не заговаривал. Мужун было из-за чего грустить, но она, как и раньше, была в роскошном наряде и сидела, гордо выпрямив спину. Она не утратила великолепную красоту и гордую ауру. Объяснялось это тем, что ее отец и брат имели вес при дворе, а за ними стоял могущественный покровитель – принц Жунаня. Хотя император и не простил провинившуюся наложницу, он не стал ее строго наказывать. Если она не будет опускать руки, то у нее появится шанс вернуть себе власть над гаремом.

Я запрокинула голову и залпом опустошила чарку с вкуснейшим виноградным вином. Холодная жидкость приятно освежала, скользя по теплому горлу. Что касалось моего сына, я четко осознала одну вещь: пока принц Жунаня и клан Мужун не будут лишены власти, Мужун Шилань сможет совершать любые злодеяния, потому что, как бы Сюаньлин ни гневался, он не станет ее казнить.

Я покосилась на императора. Оказывается, у принца больше власти, чем у правителя, потому что Сюаньлину как государю приходится проявлять терпение и сдерживать гнев.

Слегка повернув голову, я окинула взглядом тех, кто сидел ниже императрицы. С фэй Цзин мы были близки как ветви одного дерева, поэтому она с радостью восприняла новость о том, что император вновь одарил меня своей милостью. К тому же ей это было выгодно, потому что теперь мы сможем помогать друг другу. Мэйчжуан обрадовалась больше остальных, ведь она была моей самой близкой подругой. А вот Линжун лишь стыдливо улыбнулась и, взяв меня за руку, сказала:

– Сестрица, не зря говорится, что вслед за горем приходит счастье. – Когда она говорила, ее глаза были невинны и чисты. – Я очень за тебя переживала.

– Сестренка Ань, не стоит преувеличивать, – ответила я с улыбкой. Для меня было предельно ясно, что именно она преувеличивала – мои страдания или свои переживания.

Линжун смутилась, но вела себя, как всегда, скромно и уважительно.

Ее слова, которые я услышала в роще за императорским дворцом, не давали мне покоя, как кость, застрявшая в горле. Я понимала, что это часть ее плана, что она так поступает, чтобы защитить себя и укрепить положение при дворе, но отчуждение между нами было неминуемо. Люди слишком непостоянны, и лишь время способно раскрыть истинный характер человека. Мы с Линжун не могли предугадать, что именно нам откроется.

Когда я встретилась глазами с чжаои Лу, ей стало крайне неловко, и она тут же отвернулась. Я спокойно улыбалась, глядя на нее и ее соседку, фанъи Цинь, но мой взгляд нервировал их обеих. Наложница Цинь была так напряжена, словно сидела на подстилке из гвоздей, а меня веселило ее поведение, ведь я не собиралась рассказывать Сюаньлину о том, как она меня унижала. Но она про это не догадывалась, а еще не знала, как я буду с ней обращаться, после того как вновь заняла высокое положение. Именно поэтому фанъи не могла усидеть на месте. В ответ на ее метания я улыбнулась еще шире, стараясь выглядеть как можно дружелюбнее. В конце концов наложница Цинь опустила голову, слишком напуганная, чтобы смотреть мне в глаза.

Несколько дней спустя после утреннего посещения императрицы я возвращалась в Танли через сад Шанлинь. На этот раз я пошла пешком – дорога была скользкой, и было опасно передвигаться в паланкине. В одной руке я сжимала грелку, а второй опиралась на руку Цзиньси. Даже зимой, когда все вокруг было покрыто снегом и льдом, Шанлинь не выглядел запущенным. Повсюду «цвели» красные вишни и белые абрикосы. Это было заслугой умелых служанок, которые вырезали правдоподобные цветы и клеили их на голые ветви, создавая иллюзию вечной весны.

Мы свернули к павильону Суйхань, чтобы полюбоваться снежным пейзажем озера Тайе, а еще этот путь вел от дворца императрицы ко дворцам фанъи Цинь и цзеюй Цао.

Как я и ожидала, вскоре нас нагнали их паланкины. Наложницы велели слугам остановиться и поприветствовали меня.

Мы все вместе вошли в небольшой павильон Суйхань. С трех сторон у него были окна, а на четвертой – дверь. Крепкая крыша защищала помещение от снега. Но вчетвером в маленьком павильоне было тесновато.

Дворцовые служанки фанъи и цзеюй остались снаружи, готовые прийти на помощь хозяйкам по первому зову. Цзиньси принесла подушку из гусиного пера и попросила меня присесть. Я, в свою очередь, предложила присесть Цао и Цинь. Опустив голову, я подцепила острым наперстком крышечку небольшой грелки, украшенной расписной эмалью. На красочном узоре яркие птицы порхали среди цветов. В грелке тлела сосновая шишка, и, когда я приоткрыла крышку, тесное помещение наполнил чуть заметный аромат.

Цзеюй Цао была совершенно спокойна и вполне охотно разговаривала со мной о житейских мелочах, а вот фанъи Цинь нервничала. Не обращая на нее внимания, я обратилась к цзеюй:

– Из-за болезни я давно вас не видела, дорогие сестры. Давайте вместе полюбуемся свежим снегом и немного поболтаем.

Цзеюй Цао рассмеялась:

– Я хотела вернуться во дворец к принцессе, но мы с матушкой-гуйпинь так давно не виделись, что я с удовольствием задержусь и составлю тебе компанию.

Фанъи Цинь ничего не оставалось, кроме как вежливо склонить голову и проговорить:

– Как скажет матушка, так наложница и сделает.

– Звучит так, словно я тебя заставляю, – сказала я с усмешкой.

Цинь испугалась и попыталась объясниться, но я ее перебила:

– Было бы славно, если бы все наши сестры чаще встречались и разговаривали друг с другом. Со временем наша дружба крепла бы, а недопонимание и обиды исчезли навсегда.

Наложница Цао была озадачена моими словами, но вопросов не задавала, а наложница Цинь просто согласно кивала, не вникая в смысл сказанного.

Большие окна павильона позволяли любоваться серебристым пейзажем. Среди бескрайнего белого полотна высились зеленые сосны и виднелись красные кроны цветущих слив.

Любуясь серебристо-белым садом, я негромко произнесла:

– В это время года мне вспоминается одна зимняя история.

– Матушка, ты всегда удивляешь своими познаниями. Мне бы хотелось послушать эту историю.

– В ней рассказывается про женщину-свинью, и дело происходит такой же снежной зимой.

На лице цзеюй застыла неловкая улыбка. Судя по всему, она знала эту историю, а вот на лице фанъи отразилось недоумение. Она была родом из семьи чиновника, занимавшегося зерном, и потому была малообразованной. Она интересовалась только оперой, а вот к чтению исторических книг оставалась равнодушна.

– Разве я так много знаю? – спросила я с улыбкой. – На самом деле я не могу припомнить все детали. Давайте попросим Цзиньси взять книгу и почитать нам вслух.

Цзиньси вынула из рукава «Исторические записки» и начала зачитывать «Записки о вдовствующей императрице Люй»[18]. У нее был хорошо поставленный приятный голос. Каждое слово звучало очень четко и понятно:

– Вдовствующая императрица Люй стала наложницей императора Гаоцзу, когда он еще не достиг великой славы. Она родила сына – императора Хуэя и дочь – вдовствующую императрицу Луюань. Когда император Гаоцзу стал правителем империи Хань, он привел во дворец наложницу Ци из Динтао и сделал ее фавориткой. Она родила Жуи, принца Чжао. Принц Хуэй был добрым и слабовольным, потому что император Гаоцзы считал, что сын не похож на отца. Он хотел отодвинуть наследного принца в сторону, а на престол возвести Жуи, сына наложницы Ци, которого считал своей копией. Наложница Ци пользовалась благосклонностью императора и часто следовала за ним в Гуаньдун. Она плакала целыми днями в надежде, что ее сын станет наследником престола. А императрица Люй была уже старой и часто оставалась во дворце. Она редко виделась с императором, и потому они все больше отдалялись друг от друга. После того как принц Жуи стал принцем Чжао, он стал претендентом на трон. Благодаря министрам и интригам императрицы Люй наследный принц не был свергнут… Императрица Люй ненавидела фужэнь Ци и ее сына, поэтому приказала заключить наложницу Ци под стражу и вызвала принца Чжао во дворец… Императрица велела отрубить наложнице Ци руки и ноги, вырвать глаза, отрезать уши, после чего напоить ядом, вызывающим немоту, а потом бросить в отхожее место и называть отныне «женщиной-свиньей».

Поначалу фанъи Цинь сидела спокойно, но постепенно все сильнее бледнела, пока и вовсе не начала дрожать. Я взглянула на нее и, притворившись, что не заметила ее реакции, начала объяснять свое видение ситуации:

– Император Гаоцзу из династии Хань благоволил фужэнь Ци из Динтао и пренебрегал императрицей Люй. Наложница Ци всевозможными способами старалась привлечь внимание государя и уговорить его назначить наследником не принца Люина, сына императрицы Люй, а своего сына – принца Жуи. Конечно же, императрица затаила злобу на ту, кто лишил ее любви императора и хотел отнять трон у ее сына. После смерти императора императрица, ненавидящая наложницу Ци, велела бросить ее в тюрьму. Бывшая фужэнь носила тюремную одежду и каждый день толкла рис. Наложница Ци, купавшаяся в милостях государя, никогда прежде не испытывала подобных мучений. Она день за днем напевала одну и ту же песню: «Сын мой – принц, а мать его – рабыня. Толку я каждый день крупу и нахожусь в шаге от смерти. Кто же расскажет принцу правду?» – я не удержалась и усмехнулась, когда дошла до этого момента. Какой же глупой и упрямой была госпожа Ци! Овдовевшая мать и малолетний сын подобны ряске на воде, которой не на что опереться, но она все равно пела свои песенки, надеясь на покровительство сына. Она не понимала, что на самом деле вредит этим своему отпрыску. И вот я продолжила: – Императрица Люй вызвала принца Жуи из Ханьданя в столицу. Принц Люин, ее сын, старался защитить единокровного брата, но императрице все равно удалось отравить принца Жуи. Что касается наложницы Ци, она была для императрицы словно бельмо на глазу, потому она велела отрубить ей руки и ноги, выколоть глаза и отрезать уши, после чего дать яд, от которого люди немеют, и бросить в выгребную яму. Несчастная женщина рыдала и билась в агонии, а императрица поглядела на ужасающее зрелище и лишь небрежно бросила: «Женщина-свинья». Как жаль, что такая красавица, как фужэнь Ци, так низко пала!

Я заглянула в глаза фанъи и очаровательно улыбнулась.

– Императрица Люй использовала жестокие методы, но фужэнь Ци это заслужила, – сказала я. – Она рассчитывала воспользоваться благосклонностью императора, чтобы возвести своего сына на престол и заодно унизить императрицу, но в итоге получила по заслугам. И не забывайте, что императрица Люй была женщиной, а мы умеем мстить. Фанъи, а ты как думаешь?

Сказанное изрядно напугало наложницу Цинь. Когда я задала ей вопрос, у нее затряслись руки, а потом она рухнула лицом на землю. Я жестом велела Цзиньси помочь ей сесть, а цзеюй Цао растерянно спросила:

– Мы же просто рассказывали историю из прошлого. Сестрица Цинь, что с тобой случилось?

– Фанъи, ты ведь не невежа, которая способна оскорблять тех, кто выше тебя по статусу. Что же ты так распереживалась? – я улыбнулась и посмотрела на Цзиньси. – Боюсь, что мои объяснения несколько бессвязные, и потому сестрица Цинь могла что-то не так понять. Давайте попросим Цзиньси еще раз прочитать этот отрывок. Произведения Сыма Цяня не подвластны времени, что ни слово, то жемчужина. Мы не должны позволять им пылиться на полках, – я говорила очень мягко, но скрытый смысл слов не вызывал сомнений.

Наложнице Цинь пришлось сесть, но она никак не могла сдержать дрожь. В павильоне было так тихо, что мы слышали ее быстрое прерывистое дыхание. Девушка побледнела так, что ее кожа стала напоминать тонкий лист дорогой рисовой бумаги.

Цзиньси читала очень выразительно. В самые страшные моменты она понижала голос и добавляла хрипотцы. Казалось, что ужасы прошлого происходят прямо у нее на глазах. Выслушав несколько предложений, фанъи Цинь не выдержала и взмолилась:

– Матушка, прости меня, пожалуйста! Я понимаю, что была неправа. Я больше никогда так не поступлю!

– Что за странные вещи ты говоришь? – спокойно спросила я. – Разве наша смелая и уверенная в себе фанъи хоть раз совершила какой-то проступок? Я просто хотела послушать историю – и больше ничего. – Я небрежно сняла со шпильки шелковый цветок с двумя лепестками, полюбовалась им немного, а потом безжалостно разорвала. Звук рвущегося шелка разрезал гнетущую тишину.

Наложница Цинь посмотрела на меня с ужасом и прошептала:

– Я… я просто выполняла приказ чжаои Лу… Матушка…

– Правда? – я усмехнулась, не поднимая головы. – Об этом мы поговорим позже, а сейчас я хочу послушать про свинью в образе человека. Хотя Сыма Цянь был великим писателем, он не знал, как на самом деле выглядит женщина-свинья. Вот и меня гложет любопытство.

Произнося слова «женщина-свинья», я намеренно посмотрела на фанъи, чем напугала ее еще сильнее. Она тряслась от страха, прислонившись к колонне павильона. Я отвернулась и велела Цзиньси продолжать. Когда служанка закончила читать, в павильоне раздался вопль ужаса, а потом фанъи Цинь потеряла сознание и осела на пол.

Я равнодушно взглянула на обмякшее тело.

– Я-то думала, что ты смелая девица, но оказалось, что ты как пугало: с виду страшная, а внутри – одна солома! – Бросив на ее грудь разорванный шелковый цветок, я повысила голос, чтобы меня услышали на улице: – Фанъи Цинь стало нехорошо. Отведите ее во дворец.

Дворцовые служанки забежали в павильон и, не разбираясь, что случилось, подхватили наложницу Цинь под руки и увели. Цзиньси тоже откланялась, оставив нас с цзеюй Цао наедине.

Когда в павильоне никого, кроме нас, не осталось, наложница Цао широко улыбнулась и сказала:

– Как говорится, хочешь проучить наглых обезьян, убей на их глазах курицу. Что ж, курица убита… Я правильно понимаю, что матушка-гуйпинь не просто так сделала это в моем присутствии? Ты хочешь мне что-то сказать?

– Как же приятно разговаривать с таким умным человеком, как сестрица Цао, – с улыбкой ответила я. – Не нужно тратить лишних слов.

– Матушка, я знаю, что ты человек не злой и не коварный, – неспешно рассуждала цзеюй Цао, сохраняя привычное спокойствие. – Даже если Цинь тебя оскорбила, ты могла бы просто отправить ее в штрафные помещения. Зачем все эти трудности? Скорее всего, для того чтобы хорошенько нас припугнуть. Матушка, если тебе есть что сказать, говори прямо.

Я поправила счастливый узел, свисавший поверх дорогого плаща из журавлиных перьев, и негромко ответила:

– Сестрица Цао, ты ведь сама любишь ходить вокруг да около, а теперь просишь, чтобы я говорила с тобой честно и открыто. Даже как-то непривычно. – Я помолчала и продолжила: – Совсем недавно, когда я еще не оправилась от простуды, я частенько советовала императору навестить сестрицу Цао. Тебя ведь это порадовало?

– Я высоко ценю твою доброту, матушка, но не стоило этого делать, потому что, когда император приходил ко мне, мыслями он все равно оставался в твоем дворце.

– Сестрица Цао, ты умная женщина и понимаешь, что только от моих слов зависит, придет император в твой дворец или нет. Но тебе не стоит сильно волноваться о том, кто занимает мысли государя. Не зря в народе говорится: чем чаще видишься, тем сильнее чувства. Главное, чтобы он соглашался приходить к тебе и проводить с тобой время, и тогда благодаря своему острому уму ты начнешь нравиться ему еще сильнее. – Я на мгновение задумалась и сказала: – Когда фэй Мужун впала в немилость, это затронуло и тебя, и принцессу Вэньи, которая словно бы лишилась отца. Насколько мне известно, император не посещал твой дворец уже полгода. Но в такой ситуации важнее всего не твои обиды, сестрица, а будущее принцессы Вэньи. Если она уже в детстве потеряет расположение отца, то что же с ней будет, когда она вырастет?

Наложница Цао изменилась в лице и торопливо сказала:

– Это я виновата. Я не видела дальше своего носа. Надо было мне поучиться у мудрых птиц, умеющих выбирать крепкую ветку для ночлега. Я ошиблась с выбором и потому сейчас осталась совершенно одна и без права на жалобы.

– Сестрица, сейчас не время себя жалеть, – я ободряюще улыбнулась, – тебе еще предстоит побороться за будущее принцессы. В прошлом ситуация была совсем иная, и ты поступила вполне разумно, когда решила следовать за наложницей Мужун. В то время сложно было ей противостоять. Но даже сейчас, когда все изменилось, придворные все еще считают тебя доверенным человеком фэй Мужун. Что же тебе делать? Хорошо еще, что император очень дорожит прошлым и потому не стал строго наказывать Мужун Шилань.

Наложница Цао некоторое время молча смотрела на меня, а потом сказала:

– Матушка, ты лучше всех знаешь, что рано или поздно фэй Мужун падет. Это вопрос времени. Я очень беспокоюсь о будущем и надеюсь, что она не потянет меня с собой.

– Фэй Мужун славится нетерпением и решительностью. Тебе наверняка пришлось нелегко. Помнишь тот день, когда меня обвинили в том, что я пыталась отравить твою дочь маниокой? Ты ведь знала, что обвинения ложные и кто на самом деле использовал принцессу в своих целях. Мне очень жаль, что девочке пришлось страдать в столь юном возрасте. Даже у меня тогда душа болела… А тебе как матери наверняка было невыносимо видеть, как страдает твое дитя.

Брови цзеюй невольно дрогнули. Я заметила, что она слегка побледнела, а когда Цао наконец посмотрела на меня, у нее в глазах стояли слезы.

– Но, если бы не ее помощь, я бы и не родила принцессу, – произнесла она, тяжело вздохнув.

– Поначалу фэй Мужун была к тебе добра, но потом использовала твою родную дочь, законную принцессу, чтобы завоевать расположение государя. Она даже забрала принцессу Вэньи в свой дворец, лишив тебя права самой воспитывать дочку. На самом деле я понимаю, что твой ум не уступает уму фэй Мужун, ведь ты послушно следовала за ней только потому, что хотела защитить себя и принцессу.

– Я уже пожалела об этом… – Цао снова вздохнула.

– Сестрица, ты очень умная женщина и хорошо разбираешься в человеческих отношениях. Ты давно поняла, что на наложницу Мужун нельзя положиться, и поэтому ты втайне пыталась мне помочь. Если бы в тот день ты уговорила фэй Мужун не обыскивать Цуньцзюйтан, то она не попалась бы в мою ловушку и осталась бы на прежнем месте. А еще я помню, что ты предупредила меня в тот день, когда сестренка Чунь упала в воду. Я умею ценить помощь и знаю, что такое благодарность.

– Я просто подчинялась приказам и не могла в то время ослушаться фэй Мужун. Я никак не могла спасти пинь Чунь.

Мне очень хотелось получить ответ на вопрос, мучивший меня со дня гибели Чунь-эр:

– Почему пинь Чунь упала в воду?

Я видела, что Цао хочет что-то сказать, но не решается. Я же старалась не показывать свое волнение и выглядеть равнодушной.

– Если не хочешь, можешь не рассказывать, – спокойно произнесла я.