Когда зацветают персиковые деревья, ласточки возвращаются в родные края, чтобы свить гнезда. В это время года ивовые ветви покрываются нежной листвой, а весенний ветерок становится теплее, заставляя людей, все еще одетых в теплые наряды, сильно потеть.

Даже после известий о моей беременности Сюаньлин ни разу меня не навестил и другим запретил приходить ко мне. Запрет касался и моей лучшей подруги Мэйчжуан. В Танли разрешено было входить только двум людям. Одной из них была Фан Жо, приходившая каждый день ровно на два часа, чтобы проверить мое самочувствие и вывести на недолгую прогулку в сад Шанлинь. Всеми делами, что касались моего благополучия, занималась императрица.

Я понимала, что император меня ненавидит, ведь я раскрыла его секрет, который он так тщательно скрывал. Как посмела жалкая наложница надеть одежду его возлюбленной? Но во мне тоже бушевало негодование, ведь на протяжении нескольких лет он обманывал меня, признаваясь в любви.

Со временем обида и злость угасали. Вспоминая о его подозрениях и холодности, я понимала, что на самом деле ничего для него не значила.

Еще одним человеком, кому позволялось входить в Танли в любое время, был Вэнь Шичу. Он-то и приносил мне новости из-за стен дворца. Именно он рассказал, что стражники, убившие Лючжу, были отправлены в штрафные помещения на каторжные работы; что Сюаньцин, помогавший устранить принца Жунаня, отказался от всех наград и продолжил изображать бездельника; что мой брат, невестка и родители, хоть и беспокоились обо мне и терзались от того, что ничем не могли помочь, сами были в безопасности, Сюаньлин не стал вымещать на них свой гнев. А еще Вэнь Шичу передавал весточки от Мэйчжуан. Однажды она послала мне коробку с любимым печеньем, а на следующий день – письмо с теплыми словами, сложенное в форме жезла исполнения желаний, а затем передала сшитый ею детский набрюшник. Я понимала, что она переживает за меня, и это немного утешало. Иногда через лекаря слова поддержки передавали фэй Цзин и фэй Дуань, а вот Линжун словно бы исчезла. От нее не было никаких вестей, как будто она совсем обо мне не беспокоилась.

Мысли о непостоянстве человеческих чувств теперь вызывали у меня лишь горькую усмешку. Хотя именно Линжун не за что было на меня обижаться и ненавидеть.

Шли дни, погода становилась теплее, и к началу шестого лунного месяца я сменила плотную одежду на рубашки и юбки из тонкой, похожей на сетку ткани. На пятом месяце беременности я все быстрее уставала и днями частенько засыпала, лежа на кушетке у окна. А вот по ночам я не могла спокойно спать: из-за растущего живота я ворочалась с боку на бок, а пальцы ног и мышцы на бедрах сводило болезненными судорогами.

Во время очередного осмотра Вэнь Шичу посоветовал:

– Матушка, вам надо пить больше костного бульона с небольшим добавлением уксуса. Также против судорог помогают соевый творог и овощи с фруктами. А чтобы лучше засыпать, пейте перед сном молоко.

Хуаньби постаралась запомнить все советы, после чего лекарь выписал несколько лекарств, помогающих беременным.

– Прошу простить меня за прямоту, госпожа, но ваши проблемы со сном, скорее всего, возникли из-за сильных переживаний. Лекарствами в этом деле не поможешь.

Я опустила рукав и слегка улыбнулась:

– Вы ведь сами все знаете, зачем об этом говорить? Просто доложите императрице, что я здорова, и передайте ей пожелания благополучия.

– Матушка-императрица выполняет поручение государя, поэтому так внимательно относится к вашему самочувствию и здоровью вашего ребенка. Она постоянно вызывает меня к себе, чтобы справиться о вашем состоянии.

Я взглянула на лекаря и медленно произнесла:

– Хорошо, что вы знаете, как следует на это отвечать.

Мы немного поговорили на другие темы, а потом я сказала:

– У Мэйчжуан уже, должно быть, зажила рана от ожога. Вы отдали ей мазь от шрамов? Она помогает?

С лица Вэнь Шичу пропала вежливая улыбка, и он без раздумий ответил:

– Ей намного лучше.

Казалось, он хочет сказать что-то еще, но, помолчав немного, Вэнь Шичу начал в деталях рассказывать, как заживает рана на руке у Мэйчжуан. Помогает мазь или нет, он так и не ответил, а под конец почему-то попросил:

– Если фэньи Ань снова вам что-нибудь передаст, пожалуйста, не пользуйтесь этим, пока я не осмотрю ее подарок.

Почему он так переживал и словно бы осторожничал? Я вспомнила, с каким обеспокоенным лицом он смотрел на ту баночку с мазью, которую я хотела отдать Мэйчжуан, и это меня испугало. Сердце в груди забилось быстрее, и я, стараясь держать себя в руках, негромко сказала:

– Господин лекарь, вы просите меня думать только о беременности и не беспокоиться ни о чем другом, а сами так туманно изъясняетесь. Вы намеренно меня тревожите? – Я окинула взглядом дворец Танли и после недолгого молчания добавила: – Прошу вас, говорите все как есть. Думаете, еще осталось что-нибудь, что может потрясти ту, кто уже познал всю непостоянность человеческих чувств?

В его глазах появился странный блеск, а потом он произнес:

– В той мази…

Я видела, что Вэнь Шичу не хотелось об этом рассказывать, потому что то, что он хотел мне поведать, вызывало у него отвращение. И тут меня осенило. Как бы мне ни не хотелось в это верить, но у меня не было иного выбора, кроме как принять правду. Почему мой ребенок часто беспокоил меня в те дни перед трагедией? Почему у меня случился выкидыш после пары часов вдыхания «Радостного аромата» и часа, проведенного на коленях? Почему после выкидыша Вэнь Шичу обнаружил в моем теле следы мускуса, а Линжун заговорила тогда о благовониях фэй Хуа?

Мускус?! Меня пробрала сильная дрожь, руки и ноги сразу ослабли. Но я заставила себя сидеть прямо и спросила у лекаря:

– Вы нашли в этой мази мускус, не так ли?

– Матушка… – прошептал он.

– Расскажите мне правду, – потребовала я, сжав кулаки.

– В этой мази… содержится довольно много мускуса. Когда он попадает в организм через раны на теле, это равноценно тому, как если бы вы ежедневно принимали его внутрь с едой или питьем. При этом у мази сильный цветочный аромат, который маскирует запах мускуса. Такое средство мог придумать только тот, кто хорошо разбирается в запахах. – Вэнь Шичу сцепил руки перед собой. – Возможно, за этим стоит вовсе не наложница Ань. Это лишь догадки вашего скромного слуги. Эта мазь находилась в вашем дворце, и кто-то мог подмешать в нее мускус…

Линжун лично приготовила эту мазь, и я держала ее подле себя, используя каждый день. Вряд ли кто-то другой мог к ней подобраться. К тому же в этом случае злоумышленнику надо было добавить такое количество мускуса, чтобы запах не привлек моего внимания, а для этого необходимо обладать определенными знаниями.

Интересно, она сама до этого додумалась или кто-то ее подговорил? Откуда такая сильная ненависть, что она не пощадила даже ребенка, росшего в моей утробе?

По спине пробежал холодок, сердце наполнилось бурлящей ненавистью, а в груди все сжалось. Меня затошнило так резко и сильно, что содержимое скудного обеда мгновенно оказалось на полу. Вэнь Шичу, не обращая внимания на грязь, помог мне подняться и отойти, а Хуаньби бросилась убирать следы приступа.

– Матушка, вас сильно тошнит? – обеспокоенно спросил лекарь.

Он усадил меня на стул, и я, сгорбившись от бессилия, холодно усмехнулась:

– От людей меня тошнит сильнее. – Взглянув на старого друга, я негромко добавила: – Я искренне ей верила и переживала за нее, а она все это время притворялась. Разве я не самая глупая женщина на свете?

– Если наложница Ань настолько коварна, то, кто знает, может, она обманула не только вас.

Я посмотрела в окно, но голова закружилась от яркого солнечного света. Дождавшись, когда головокружение пройдет, я спросила у лекаря:

– А сестрица Мэй об этом знает?

– Ваш слуга не посмел рассказывать о таком.

– Она ни в коем случае не должна узнать. С таким характером ей будет очень сложно сдержаться и не натворить глупостей. Если это и правда дело рук фэньи Ань, то она, несомненно, плетет интриги и против Мэйчжуан. Тем более она стала еще уязвимее после того, как я оказалась в таком положении. Ей будет трудно справиться в одиночку.

Вэнь Шичу кивнул.

Я вспомнила еще кое о чем и сказала:

– Прошу, передайте сестрице Мэй, чтобы она ни при каких обстоятельствах не вступала в спор с императрицей или фэньи Ань. На этом все, вы можете быть свободны. Я устала, мне следует отдохнуть.

Хуаньби подхватила меня под руку и повела в спальню, чтобы помочь улечься.

– Госпожа, если фэньи Ань виновата в вашем выкидыше, почему вы не позволите цзеюй Шэнь действовать по обстоятельствам? Почему вы должны терпеть ее выходки?

Я прилегла на кровать, смахнула пот с висков и начала обмахиваться веером.

– В сложившейся ситуации все, что я могу сделать, это посоветовать Мэйчжуан быть осторожной. А что, если и ее втянут в этот кровавый омут? Если я позволю ей поступать по своему усмотрению, это может привести к ее смерти.

Хуаньби раскраснелась и резко заявила:

– Меня волнует только ваше благополучие, госпожа.

– Лучше ступай и дай мне спокойно отдохнуть.

Хуаньби поклонилась и ушла. На душе у меня было неспокойно. Хотя нас с Линжун не связывали такие тесные узы, как с Мэйчжуан, с которой мы дружили с детства, но я все равно считала, что мы близки, пускай и держались немного отстраненно. Но я никогда ее не обижала!

Сколько же зла таится в человеческом сердце?! Я неспешно обмахивалась веером, хотя руки мелко дрожали. Линжун… Линжун… Перед глазами резкими вспышками возникали картины прошлого. Я снова видела вышивку с озябшими воронами, над которой она трудилась, тоскуя по моему брату; слышала песню «Золотые одежды», с помощью которой добилась благосклонности императора; видела, как она плывет по озеру, исполняя прекрасную песню, в то время как я впала в немилость; думала о том, как она рассуждала, кому же император благоволит больше всего; вспоминала, как императрица советовала мне обязательно использовать целебную мазь от шрамов. Все эти моменты из прошлого проносились в моей голове, складывались в единую картину и подтверждали мои подозрения.

Тогда я не обратила внимания на эти мелкие детали или намеренно не думала о них, но теперь они обрушились на меня непрерывным потоком.

Неужели императрица и Линжун сговорились? Какое соглашение они заключили? Я полагалась на государыню, а она строила козни за моей спиной, взяв себе в помощницы Ань Линжун. В конце концов, фэй Хуа умерла за их грехи.

Меня переполняла ненависть. Мне было настолько тошно, что я с треском сломала веер в своей руке.

Ночью мне стало жарко, и я долго ворочалась с боку на бок. Наконец, не выдержав мучительной жары и тягостных переживаний, я поднялась и босиком вышла в коридор. У окна с развевающейся на ветру полупрозрачной занавеской спала Хуаньби. Она задремала у края стола, утомленная тем, что после смерти Лючжу ей в одиночку приходилось дежурить около моей спальни и просыпаться посреди ночи, когда у меня возникала внезапная жажда или мышцы сводило судорогой.

Лунный свет, пробиваясь сквозь листья, распадался на отдельные лучи, которые и освещали темный коридор. Груши давно отцвели, и теперь на их ветвях висели небольшие зеленые плоды, напоминающие сжатые детские кулачки. Прохладный ночной ветер принес с собой аромат опавших цветов и приподнял подол моего ночного платья, которое уже не скрывало мой пятимесячный живот.

Я вспомнила, как во время первой беременности проводила дни под этой грушей. Тогда деревья были усыпаны белыми цветами, как снегом, а их аромат опьянял. Радость, наполнявшая в те дни наши с Сюаньлином сердца, была подобна мимолетному весеннему сну. Она исчезла так же быстро, как юность, ушедшая навсегда.

Вторая беременность была настолько мучительной, что меня не покидал страх. Я изо дня в день боялась, что худшее еще впереди.

Ветер трепал распущенные волосы, нежно касаясь исхудавшего лица. В саду раздавался стрекот невидимых в ночи насекомых. Я заплакала, ощущая себя совершенно беспомощной. Но слезы быстро высохли, а тихие всхлипы растворились в ночном ветре.

Неожиданно мне на плечи лег теплый халат. Я обернулась и увидела Цзиньси.

– Матушка, вы выбежали босиком, – сказала она, обеспокоенно глядя на мои ноги. – Вам надо быть осторожнее, а то простудитесь.

Старшая служанка поставила передо мной пару мягких атласных туфель, после чего усадила меня и помогла их надеть. Она притворилась, что не видит моих слез, и осторожно сказала:

– Матушка, разве вы не должны радоваться?

– Радоваться? – переспросила я.

– Вы ведь уже давно подозревали фэньи Ань, но если раньше она прятала кинжал за спиной, то теперь она угрожает не таясь. Отныне вы будете готовы к новым нападениям. Когда вы сами стоите на свету, чем меньше врагов прячется в тени, тем лучше. – Цзиньси помолчала немного и спросила: – Вы так расстроены из-за того, что считали ее своей подругой?

Я хотела кивнуть, но вместо этого презрительно усмехнулась:

– Думаешь, после того, что она со мной сделала, наши прошлые отношения можно назвать дружескими?

Цзиньси, сидя у моих ног, спокойно улыбнулась:

– Та привязанность, что существует между вами и цзеюй Шэнь, редкий случай. А если он редкий, то не стоит и надеяться, что все будут такими же.

– Но я правда не понимаю, почему она так со мной обошлась! – сердце опять наполнилось печалью.

– Вам и не надо понимать. Если в будущем вы узнаете правду, то она, несомненно, будет неприятной. Матушка, вы очень хорошо обращались с наложницей Ань, но в императорском дворце на доброту не всегда отвечают тем же.

Я понимала, что сейчас не смогу нанести ответный удар и, хотя от злости хотелось скрежетать зубами, мне придется терпеть.

– Ты права, – ответила я, откинув волосы, лезшие в глаза. – Хорошо это или плохо, дело в корысти. Я давно подозревала, что она выполняет чьи-то приказы. Но это совсем не важно, ведь все, что она сделала, она сделала своими руками. – Я сжала ладонь старшей служанки и с благодарностью сказала: – Цзиньси, ты всегда умудряешься разъяснить мне то, что я не понимаю.

– Я выросла в глубинах императорского дворца. Сейчас мне уже тридцать, и я многое повидала и многое понимаю, – сказала служанка, слегка смутившись. – Можно предполагать, что за фэньи Ань кто-то стоит, но не стоит вредить своему здоровью из-за нее. Прошу вас, матушка, успокойтесь и не грустите. – Она тихонько вздохнула и добавила: – В этом нет ничего удивительного. Даже родные сестры, находясь во дворце, могут объявить друг другу войну, что уж говорить о тех, кого не связывают родственные чувства.

Меня тронули ее слова, поэтому я постаралась успокоиться и поскорее уснуть.

Шел шестой месяц беременности. В столице наступила сильная жара. Я от рождения плохо переносила жаркую погоду, а теперь, когда в моей утробе рос ребенок, не могла спасаться от нее с помощью холодной пищи. Из-за этого я становилась раздражительнее и часто нервничала. В то время единственное, что меня радовало, это то, как малыш шевелился в моем животе.

В тот день я решила поспать днем. Служанки только порадовались, потому что из-за беременности я очень плохо спала по ночам. Чтобы не тревожить меня лишними звуками, все ушли. Рядом осталась только Хуаньби, чтобы обмахивать меня веером. Недавно прошла гроза, и прохладный ветерок, несущий освежающую влагу, врывался в северное окно и делал мой сон еще приятнее.

Даже сквозь сон я ощущала, как Хуаньби старательно меня обмахивает, чтобы подарить дополнительную прохладу. Мне снился тот самый год, когда я впервые стала любимой наложницей императора. Мы были в Тайпине, и я точно так же дремала, утомленная жарой. Ко мне пришел Сюаньлин и нашептывал нежные, но неразборчивые слова, ласкавшие мой слух. Внезапно он окликнул меня:

– Ваньвань! Ты так красиво исполнила «Танец встревоженного лебедя».

А потом я оказалась перед зеркалом. Я наносила макияж, когда подошел император и сказал, что сам нарисует мне брови. Как обычно, это были «Далекие горы», хотя мне больше подходила форма ивовых листьев.

Внезапно я ощутила прилив страха и воскликнула:

– Сылан! Это я, Хуаньхуань! Я не Ваньвань!

Но он посмотрел на меня с огромной любовью и снова произнес:

– Ваньвань, ты так красиво исполняешь «Танец встревоженного лебедя».

В голове болезненно отдавались удары сердца, и я чуть не расплакалась от этой боли. Движения в «Танце встревоженного лебедя» были такими же завораживающими и грациозными, как взмахи крыльев настоящих лебедей или опадающие под дождем лепестки. Откуда-то зазвучала мелодия флейты или сяо, но различала я ее с трудом. А потом раздался смех матери и ее голос:

– «Танец встревоженного лебедя» предназначен только для твоего возлюбленного. Ты не для того так старательно его разучивала, чтобы показывать другим.

Мне стало совсем плохо, но я не могла вырваться из дурного сна. Вдруг к моему лбу прикоснулась теплая и большая рука, и чей-то голос спросил:

– С ней часто такое? Она всегда так тревожно спит?

Голос был явно мужской.

– Госпожа всегда плохо спит и очень мало ест, – ответила Хуаньби.

– Ох…

Мне на лоб положили прохладный платок, и от этого стало чуть легче. А потом кто-то погладил мой округлившийся живот, но касания были настолько легкими, что, возможно, мне это показалось. Меня снова затягивало в тягучий сон, но я успела услышать, как таинственный мужчина что-то шепчет Хуаньби, после чего я снова провалилась в сон.

Проснулась я поздним вечером. С трудом усевшись, я посмотрела на живот и сказала:

– Он все больше и больше. Двигаться становится все тяжелее.

– Не такой уж он и большой, – ответила Хуаньби.

Я улыбнулась и спросила:

– Ко мне кто-то приходил? Кажется, я слышала, как ты с кем-то разговаривала.

– А разве кто-то приходил? – растерялась Хуаньби. – А! Это был Сяо Юнь. Он увидел, что вы вспотели, и принес платок, смоченный в прохладной воде.

Рядом со мной и правда лежал белоснежный платок, который обычно использовали, чтобы вытереть пот, но после пробуждения я его не заметила.

Я хотела попросить Хуаньби подать воды, но тут почувствовала в животе резкое движение, словно меня толкнули изнутри. Я застыла, боясь пошевелиться. И вот спустя некоторое время это повторилось.

Слезы радости ручьями побежали по моему лицу. Я взяла Хуаньби за руку и приложила ее ладонь к своему животу:

– Смотри! Он шевелится!

– Правда? – служанка наклонилась ближе. – Госпожа! Он толкается! Как будто… потягивается после сна.

Во мне пульсировала чужая жизнь. Я впервые чувствовала себя настолько счастливой, что не знала, что сказать.

Хуаньби взяла меня за руку. Ее лицо сияло от радости.

– Госпожа… – прошептала она, с трудом сдерживая слезы.

– Почему ты плачешь? – спросила я с улыбкой и погладила выпирающий живот. – Ты же его тетя. Ты должна быть счастлива.

Хуаньби улыбнулась сквозь слезы.

– Какой хороший малыш! – воскликнула она. – Он старается ради своей мамы, поэтому в последние дни вас не так сильно тошнило и рвало. В будущем он обязательно станет принцем, уважающим своих родителей.

– Почему ты думаешь, что это будет принц? Я бы предпочла принцессу.

– Разве вы не хотите сына?! – удивилась Хуаньби. – Только принц поможет вам изменить положение и вернуть милость императора.

– Милость императора? – я равнодушно покачала головой. – Я к ней не стремлюсь. Единственное, о чем я мечтаю, чтобы мой ребенок благополучно вырос. – Опустив голову, я негромко добавила: – Если это будет принцесса, ее не втянут грызню интриг за трон. Ты ведь знаешь, что борьба за престол в императорских семьях – это битва не на жизнь, а на смерть. Это кровавая бойня. К тому же мы не можем быть уверены, что мой ребенок заслужит расположение отца.

Хуаньби задумалась над моими словами, а потом сказала:

– Этого не предугадать. Но надеюсь, что с вашим малышом все будет в порядке.

Я улыбнулась ей, но промолчала. С начала моего заточения я впервые испытала искреннюю радость. Ребенок жив, здоров и потихоньку растет. Живительная энергия новой жизни наполнила мое сердце, запятнанное печалью и ненавистью. И обида, и злость, и грусть, и опустошение пропали в одно мгновение. В моих мыслях осталась только маленькая жизнь, ставшая для меня источником надежды и любви.

С приближением осени тело становилось все тяжелее. В погожие дни Фан Жо выводила меня на двухчасовую прогулку в сад Шанлинь, объясняя это тем, что перед родами полезно гулять. Ей строго наказали не рассказывать мне о посторонних делах, и служанка строго их выполняла. Порой, когда я уставала и садилась на первую попавшуюся скамью, она просто молча сидела рядом, но я все равно видела, как сильно она обо мне беспокоится и переживает.

Со временем мне стало настолько тяжело ходить, что я не могла сдвинуться с места без поддержки. Я сильно похудела и пугала окружающих болезненной бледностью. Округлившийся живот сильно выпирал и издалека походил на надутый шар.

Однажды, когда мы сидели с Фан Жо в саду, она, проверив, что рядом никого нет, вздохнула и сказала:

– Если бы я знала, что все так выйдет, не стала бы так усердно учить вас придворным манерам. Я не хотела, чтобы вы так страдали, войдя во дворец.

На горизонте виднелась стая диких гусей, летевших на юг. Небо над красными стенами Запретного города было безоблачным и ярко-голубым, похожее на огромный кусок дорогого нефрита. Я улыбнулась, хотя душу тяготило одиночество. А ведь в тот день, когда я впервые вошла во дворец, стояла точно такая же погода, но тогда меня переполняли тревога и неуверенность в будущем. Как и сейчас, я не знала, куда приведет меня эта дорога.

– Мы с тобой не провидцы и не умеем предсказывать будущее. А если не знаешь, что ждет тебя впереди, лучше побеспокоиться о настоящем.

Фан Жо замолчала, но вскоре не выдержала и вновь заговорила:

– На самом деле император очень за вас переживает, матушка.

– Правда? – уголки моих губ слегка приподнялись, обозначая улыбку. – Обо мне ли он переживает, или о ребенке? – Я слегка прищурилась, наслаждаясь теплым осенним солнцем, согревающим кожу. – Если бы ты сказала то же самое новым наложницам, то осчастливила бы их гораздо больше, чем меня.

Служанка хотела что-то ответить, но не решилась.

В стороне раздался звонкий смех, как оказалось, принадлежавший наложницам, вошедшим во дворец в прошлом году. К осени гуйжэнь Ци и гуйжэнь Жуй были повышены до пинь. Именно они пользовались наибольшей благосклонностью императора, а вот гуйжэнь Фу и гуйжэнь Сян не были осчастливлены новыми рангами. Первой меня заметила наложница Ци. Еще издали она поклонилась мне в знак приветствия. Гуйжэнь Сян взяла ее за руку и прошептала:

– Разве император не велел относиться к ней как к пинь? Вы с ней равны, зачем ты перед ней пресмыкаешься?

Наложница Ци промолчала, а наложница Жуй, считавшая себя выше мирской суеты, поклонилась мне и слегка улыбнулась. На нее не повлияли слова гуйжэнь Сян. Наложница Фу посмотрела на склочную гуйжэнь и нахмурилась, взглядом намекая, что ей лучше замолчать, после чего улыбнулась мне и тоже поклонилась. Наложница Сян не обратила внимания на предостережение и вместо поклона спрятала руки в рукава и удалилась.

Слова гуйжэнь Сян меня совершенно не задели, и я с легкой улыбкой проводила взглядом юных наложниц. Когда они скрылись из виду, Фан Жо прошептала:

– Гуйжэнь Фу самая искренняя из них.

Молодая дворцовая служанка, сопровождавшая тетушку Фан и державшая тарелку с фруктами, решила вмешаться в разговор:

– Такая уж она искренняя? Я слышала, что гуйжэнь Сян осмелилась прийти к ее дворцу и попросить императора выйти, из-за чего наложница Фу на три месяца осталась без внимания государя. Но при этом она всегда улыбается и, судя по всему, совершенно не расстраивается из-за случившегося. Не странно ли это?

Фан Жо сердито посмотрела на служанку и прикрикнула на нее:

– Как ты смеешь дурно отзываться о наложнице императора за ее спиной?! Уйди. Ты больше мне не прислуживаешь!

Девушка обиженно надула губы, но не посмела возразить.

– Не обижайся, – обратилась я к служанке. – Тетушка Фан просто слишком осторожна. Я бы воспринимала ее слова как шутку.

– Матушка, вы же беременны, – с теплотой в голосе сказала Фан Жо. – Зачем вам слушать такие россказни?

– Я и сама совершала благородные деяния и низкие поступки. С чего мне бояться дурных сплетен?

В такую погоду вода в пруде Тайе была кристально чистой. По поверхности расходилась легкая рябь, сверкающая под солнечными лучами. Эта сияющая картина походила на сказочный пейзаж.

Через некоторое время мне стало холодно, и я, с трудом поднявшись на ноги, сказала:

– Давайте прогуляемся, становится слишком холодно.

Фан Жо и Хуаньби тут же подхватили меня под руки.

Мне очень хотелось повстречаться с Мэйчжуан, но тетушка Фан была бдительна. Всякий раз, когда подруга приближалась ко мне ближе, чем на три чжана[52], Фан Жо вежливо просила ее уйти. Таков был приказ императора, поэтому Мэйчжуан могла лишь издали обменяться со мной взглядами, после чего ей приходилось уходить.

Мы не спеша шли вдоль берега Тайе. Осенний пейзаж был прекрасен. Листья лотоса покачивались на воде, такие же зеленые, как и летом, без каких-либо признаков увядания. Сад Шанлинь был красив в любое время года: весной он казался бескрайним, осенью расцветал яркими красками, даже зимой он был украшен шелковыми цветами и лентами. Красота сада была подобна красоте императорских наложниц: когда одни старели и увядали, на смену им приходили новые, с яркими губами, гладкими лицами, блестящими, как бегущие ручейки, глазами и изящными фигурами. Они походили на весенние цветы, раз за разом вырастающие на опустевшей после зимы земле. Когда-то и я была точно таким же ярким цветком.

Качели, которые я так любила, все еще стояли на прежнем месте, лишь украшавшие их глициния и поллия завяли, оголив пожелтевшие канаты. Качели пустовали, и, казалось, ими давно никто не пользовался. Я посмотрела на абрикосовое дерево, которым раньше часто любовалась. К этому времени его цветы уже опали, а листва окрасилась в золотистый цвет. На несколько мгновений меня словно бы перенесло в прошлое, когда я обернулась и увидела стройную фигуру Сюаньлина. То, чего мне хотелось избежать, начиналось так прекрасно. В моей голове все еще звучали те слова, что я сказала тогда императору: «У абрикоса красивые цветы, но очень кислые плоды, а косточки в них жутко горькие. Все становится бессмысленным, когда начало хорошее, а конец плохой. Другое дело сосны и кипарисы. Они круглый год радуют нас своей зеленью, хотя и не цветут, и не плодоносят».

Как будто бы уже тогда я случайно предсказала свою судьбу.

От мыслей о прошлом меня отвлекла Хуаньби:

– Госпожа, пора возвращаться. На кухне уже приготовили тушенных с абрикосами рябчиков и куропаток. Самая подходящая еда для этого времени года.

– Рябчики с абрикосами? – переспросила я и усмехнулась. – Но абрикосы давно отплодоносили.

Хуаньби не сразу поняла, о чем я, но потом покраснела и смутилась. Увидев, что поставила ее в неловкое положение, я поспешила сказать:

– А я как раз проголодалась. Давайте пойдем во дворец.

Только я поднялась, как увидела приближающегося к нам принца Сюаньцина в сопровождении нескольких евнухов.

Фан Жо вышла вперед и поклонилась принцу:

– Приветствую вас, Ваше Высочество.

Видимо, Сюаньлин не выдал служанке никаких указаний насчет того, что ей делать, если мне повстречаются члены императорской семьи, поэтому она замешкалась. Пока Фан Жо раздумывала, Сюаньцин уже подошел ко мне.

– Мы давно не виделись, гуйпинь, – сказал он, мельком взглянув на мой живот, и в его взгляде я заметила странную смесь радости и сожаления. – У меня не было возможности поздравить тебя, поэтому поздравляю сейчас.

– Ваше Высочество, вы так добры, – ответила я, улыбнувшись. – Вы прибыли во дворец, чтобы посетить вдовствующую императрицу?

– Я только что разговаривал с братом, а теперь и правда направляюсь к тайхоу. Прости, но я так спешил, что забыл принести для тебя подарок.

– Спасибо за намерения, Ваше Высочество, – мой взгляд задержался на флейте у него на поясе, и я, не раздумывая, сказала: – Давно я не наслаждалась музыкой. Кажется, что даже во рту от этого стало пресно.

– Что наложница хотела бы услышать? – Сюаньцин сразу понял мой намек. – Это будет моим тебе подарком.

– «В тени цветущего абрикоса»[53], – выпалила я и тут же об этом пожалела. Именно эту мелодию я играла, когда впервые встретила Сюаньлина. Не было никакой веской причины слушать ее сейчас.

Принц поднес флейту к губам и заиграл. Я отступила на пару шагов и остановилась, вслушиваясь в чудесную мелодию. Тогда я была молода и не понимала смысла этой песни, мне просто нравилось звучание флейты. Но теперь я прекрасно понимала, какая безграничная печаль заключалась в этой мелодии. В ней говорилось о мимолетном счастье и об ужасном отчаянии, когда не знаешь, как жить дальше. Музыка была все та же, но меня переполняли совершенно другие эмоции.

Сюаньцин сосредоточенно и серьезно исполнял песню, о которой я попросила. Когда мой взгляд скользнул по его лицу, меня впервые посетила пугающая мысль: а в кого на самом деле я тогда влюбилась? В императора Сюаньлина или в благородного мужа, неожиданно появившегося среди цветущих абрикосов?

Мелодия еще не закончилась, но я жестом попросила принца остановиться и вежливо сказала:

– Ваше Высочество, вы ведь спешили к вдовствующей императрице. Не смею вас больше задерживать. Прошу, ступайте.

Сюаньцин смотрел на меня с сочувствием и не скрывал этого.

– Как скажешь. – Он повернулся к одному из евнухов и как бы невзначай произнес: – Мне сказали, что тайхоу потеряла аппетит из-за осенней погоды. В моем дворце в таких ситуациях готовят тушеное мясо с серебристыми древесными грибами и ягодами годжи. Вели съездить в мою резиденцию и привезти это блюдо для тайхоу.

Он очень заботился о вдовствующей императрице, а я стояла поодаль и равнодушно слушала их разговор.

Евнух подобострастно улыбнулся и ответил:

– Это очень важное дело. Позже я попрошу Министерство двора отобрать для тайхоу самые лучшие грибы и ягоды.

– Блюдо из резиденции принца – это проявление его сыновьей почтительности, – заговорил другой евнух. – Разве могут блюда из Министерства двора с этим сравниться?

Сюаньцин улыбнулся, но промолчал, после чего повернулся ко мне:

– Гуйпинь, прошу, берегите себя.

Вернувшись в Танли, я решила немного отдохнуть и прилегла на кушетку. Хуаньби обмахивала меня веером и болтала о пустяках.

– Госпожа, может, я все выдумываю, – сказала она, – но мне кажется, что наложница Ци странно себя ведет.

Подперев подбородок рукой, я неспешно перебирала детскую одежду, подготовленную моими слугами.

– Правда? Почему ты так думаешь? – спросила я.

Хуаньби всерьез задумалась, а потом ответила:

– Кое-что кажется мне подозрительным. Помните, когда молодой господин навещал вас прошлой зимой, он упомянул, что второй брат наложницы Ци, Гуань Си, собирается жениться на госпоже Юйяо в Праздник двойной девятки? Сейчас уже август, но до нас все еще не дошли радостные вести.

Я совершенно об этом позабыла. Меня волновал совсем другой вопрос. Я переживала о том, что, если в моем выкидыше в конечном счете виноваты императрица и Линжун, то почему они сейчас ничего не предпринимают, пускай даже императрица обещала Сюаньлину обо мне позаботиться.

– Думаешь, кто-то осмелится породниться с нашей семьей, когда я в таком положении? – сказала я с усмешкой. – Может, они решили выждать или боятся. В таком случае Юйяо лучше и не выходить замуж за сына из подобной семьи.

– Вы ведь только временно потеряли расположение государя. К тому же готовитесь родить ему ребенка. Почему они себя так ведут?! – возмутилась Хуаньби.

– Ты же знаешь, как непостоянны люди, – ответила я, поправляя рукава. – Зачем так переживать? Лучше иди и подбери эту одежду.

Служанка поклонилась и ушла, но вскоре вернулась с фарфоровой миской, наполненной тушеным мясом, серебристыми грибами и ягодами годжи.

– Раз тушеная куропатка вам не понравилась, я попросила кухарок приготовить это, – сказала Хуаньби.

– И почему ты попросила именно это блюдо?

– Принц Сюаньцин сказал, что это блюдо пробуждает аппетит, и я просто прислушалась к его совету.

– Правда? А почему я не знала, что шестой принц раздает тебе советы?

– А как вы думаете, почему он при нас завел разговор об аппетите тайхоу? До этого вы сказали ему, что у вас во рту пресно. Я и подумала, что он именно поэтому упомянул про это блюдо.

– О, так ты уже понимаешь принца с полуслова? – поддразнила я Хуаньби.

Она покраснела и отвернулась, делая вид, что поправляет пояс.

– Другие, конечно, не догадываются, но я-то знаю, как шестой принц о вас заботится, – пробормотала она. – Госпожа, зачем вы надо мной смеетесь?

– Ладно-ладно, раз уж ты обо мне позаботилась, я все это съем, – ответила я с улыбкой.