Чем ближе становились роды, тем меньше сил у меня оставалось. Я даже начала радоваться своему заключению. Немилость императора и понижение избавили меня от необходимости бороться за власть в гареме и обезопасили моего ребенка, даровав временную передышку.

Наступил Праздник двойной девятки. Согласно обычаю, все наложницы должны были лично поздравить тайхоу и всех тайфэй, живших во дворце. Меня держали под стражей, и я не могла выйти из дворца, поэтому приготовила цветочное печенье и вино из хризантем, к ним добавила мешочки с кизилом, перевязанные красными лентами, а сверху накрыла подарки листьями шелковицы и вяза. Такие подношения назывались трехцветными. Я передала их Фан Жо и попросила отнести тайхоу и поздравить ее от моего имени, пожелав радостных лет на закате жизни.

Вечером ко мне с весточкой от вдовствующей императрицы пришла тетушка Сунь. Справившись о моем здоровье, она сказала:

– Матушка, как жаль, что вам приходится так страдать во время беременности. Если вас что-то будет беспокоить, пошлите ко мне Фан Жо. Для вас я сделаю все, что в моих силах.

– Со мной все хорошо, – успокоила я ее. – Просто сегодня Праздник двойной девятки, и я вспомнила про стихи «братья взбираются на высокую гору, и у каждого из них веточка кизила, но не у меня»[54]. Я соскучилась по своей семье.

На мгновение тетушка Сунь помрачнела, но тут же улыбнулась:

– Согласно дворцовым правилам, когда вы будете на восьмом месяце беременности, ваша матушка сможет войти во дворец, чтобы поддерживать вас при родах. Сейчас вы на седьмом месяце, и я обязательно напомню Министерству двора пригласить вашу матушку, госпожу уезда Пинчан, и невестку, госпожу уезда Синьпин, во дворец.

Меня успокоили ее слова. Я поняла, что отец и братья не пострадали из-за того, что я утратила благосклонность императора, и это вселяло надежду.

В конце девятого лунного месяца я с нетерпением ждала новостей о том, что матушка и невестка войдут во дворец, чтобы остаться со мной до родов, но вестей от Министерства двора все не было. На душе стало тревожно. Я спросила об этом у Фан Жо, но она увильнула от прямого ответа. Министерство двора каждый раз, когда я посылала к ним служанок, находили оправдания для отсрочки посещения и не давали внятного ответа, когда моим родным позволят войти во дворец. Вскоре в Танли пришел Ли Чан и сказал, что из-за похолодания мне следует реже выходить из дворца, чтобы не простудиться. Стражники у ворот стали еще бдительнее. Я не понимала, что происходит, но чувствовала неладное. Единственное, что я придумала, это разговорить евнуха из Министерства двора, когда он принес в Танли какие-то вещи.

Он был молод и, видимо, недавно перешел в министерство, потому что его лицо было мне незнакомо. Когда он пришел, я сидела напротив Хуаньби и вышивала на небольшом одеяльце для новорожденного летучих мышей, приносящих удачу.

Молодой евнух опустился на колени.

– Как тебя зовут? – любезно спросила я. – Раньше я тебя не видела.

Он робко поклонился и ответил:

– Презренного слугу зовут Сяо Гуй. Я новенький. Сегодня к вам должен был прийти братец Хуан, но у него заболел живот, поэтому мне пришлось его заменить. Я доставил в ваш дворец меха.

Хуаньби по моей просьбе помогла ему подняться и приветливо сказала:

– Ты хорошо потрудился. Матушка жалует тебе немного серебра в награду за свои старания.

Сяо Гуй обрадовался и поклонился до земли, благодаря за милость.

– Это пустяк, – сказала я. – Я щедро вознагражу тебя, когда мои родные войдут во дворец.

Евнух посмотрел на меня озадаченно:

– Благодарю за подарок, матушка, но я не слышал, чтобы евнухи говорили о том, что в ближайшее время ожидается приезд благородных дам. Я обязательно вам сообщу, когда они приедут.

Меня встревожили его слова, но я не подала вида и улыбнулась:

– Хорошо. А где ты раньше служил?

– Здесь же, в Министерстве двора. Но раньше я выполнял мелкие поручения и подавал чай стражникам у ворот.

Как все удачно сложилось! Стражники у ворот всегда знали больше всех.

– Я из семьи Цзэн, – соврала я. – Видимо, наша семья не настолько знатная, чтобы моим родным позволили навестить меня. А вот дамам из семьи Чжэнь часто позволяют входить во дворец.

Сяо Гуй захлопал глазами, а потом сказал:

– Ваш слуга не ведает, какой высокий пост занимает господин Цзэн, но наверняка у него все хорошо, и ваша семья процветает. А вот у семьи Чжэнь, которая недавно прославилась, дела не так хороши. Пару дней назад я заходил в военное министерство и слышал, что помощника военного министра, господина Чжэня, арестовали и заключили в тюрьму. – У меня замерло сердце и от лица отхлынула кровь, но евнух спокойно продолжал: – Но это еще не все. Его лишили званий командира императорской гвардии и ученого академии Ханьлинь. Даже старшего господина Чжэня уволили из Министерства чинов и заперли в семейной усадьбе. Всех женщин из их семьи лишили титулов. Не обошла беда и их родственника господина Сюэ.

– Как это могло случиться? – я заставила себя говорить, хотя голос слегка дрожал. – Разве семья Чжэнь не помогла императору усмирить принца Жунаня?

Евнух, не заметив моего волнения, широко улыбнулся:

– Матушка, вы просто не знаете, что большая помощь приводит к большой беде. Разве то, что случилось с семьей Мужун, фэй Хуа и принцем Жунаня, не служит тому доказательством? На помощника министра Чжэня донесли.

Я замолчала, не зная, что сказать, но в разговор вступила заметно побледневшая Хуаньби:

– Кто на него донес? – Ее голос тоже дрожал.

Сяо Гуй, увидев Хуаньби в таком состоянии, испугался настолько, что не мог ответить на ее вопрос. Тогда служанка схватила его за рукав и затрясла, не сдерживая злость.

– Отвечай же!

Евнух сдался под таким напором и пробормотал:

– Помощник командующего императорской гвардией господин Гуань.

– Что за чушь?! – возмутилась Хуаньби. – Разве его брат не собирается жениться на юной госпоже Чжэнь? Зачем ему доносить на ее брата?!

– Да откуда мне знать такие подробности? – Сяо Гуй пожал плечами. – Но об этом уже полмесяца судачат все служанки и евнухи. Это не пустые бредни!

Уже полмесяца? Только я ничего не знала.

Хуаньби хотела задать евнуху еще несколько вопросов, но он сказал, что ему надо идти, и поспешно исчез за дверями. Плохие новости ошарашили меня, и я сама не заметила, как проткнула палец иголкой.

– Ох! – воскликнула служанка и, схватив белую шелковую ткань, обмотала раненый палец. – Что же нам делать, госпожа?

Она заплакала, а я все еще держалась.

– Ничего… Ничего… – но не успела я договорить, как мой живот пронзила острая боль. Стараясь не впадать в панику, я дрожащим голосом попросила: – Сходи и приведи поскорее лекаря Вэня…

Вэнь Шичу принес мне лекарства для успокоения нервов и отвар для сохранения беременности. Цзиньси накрыла меня одеялом и спросила:

– Господин Вэнь, скажите, пожалуйста, с нашей госпожой все в порядке?

Вэнь Шичу нахмурился:

– С ней все хорошо, но мне надо кое-что у нее уточнить.

Я все еще ощущала отголоски боли в своем животе, но с трудом кивнула и сказала:

– Мне тоже нужно расспросить лекаря Вэня.

Цзиньси все поняла и вышла из спальни, а вот Хуаньби уходить не спешила. Заметив ее обеспокоенный взгляд, я разрешила ей остаться.

Лекарь смотрел на меня с упреком и заботой.

– Позвольте узнать, госпожа, что вас так сильно расстроило, что даже повлияло на ваш плод? – спросил он.

Я приподнялась и, глядя ему в глаза, ответила:

– Кое-кто рассказал мне о том, что произошло с моей семьей. Раз уж вы каждый день выходите из дворца, то наверняка все знаете.

– Вам рассказали?! – с тревогой воскликнул он. – Кто посмел разболтать?!

– Так вы и правда все знаете? Даже если бы я не спросила, обязательно нашелся бы тот, кто постарался изо всех сил донести до меня эти новости.

– Таково было указание императора, – Вэнь Шичу попытался объясниться. – Вдобавок я волновался, сможете ли вы выдержать эти новости.

Я чуть заметно усмехнулась:

– Вы и теперь собираетесь скрывать от меня правду, даже когда она мне известна?

Лекарь молчал, а я невозмутимо смотрела на него, внешне оставаясь спокойной, хотя внутри бушевал шторм. Мне отчаянно хотелось, чтобы он сказал, что все это ложь, что мои родные здоровы, в безопасности и счастливы. Но он сказал совсем иное:

– Семью Чжэнь смешали с грязью.

У меня застучали зубы, и Вэнь Шичу взглянул на меня, не решаясь продолжить.

– Со мной все хорошо. Прошу, расскажите мне, что случилось с моей семьей! – взмолилась я.

– Всех членов семьи лишили титулов. Молодого господина и его семью бросили в тюрьму, а вашего отца и мать заперли в доме. Они в таком же положении, как и вы.

– Как и я? Но меня заперли, потому что беспокоятся о моей беременности. За что запирать моих родителей?! – не в силах сдерживаться, я заплакала. – А что с Чжинином? Ему же всего годик. Кто о нем сейчас заботится?

В голосе лекаря вновь прозвучала тревога и беспомощность:

– Юный господин в тюрьме вместе со своей матерью.

Сердце сжалось от страха. Чжинин же еще совсем маленький! Разве может он вынести подобные страдания?

– Гуань Лу обвинил молодого господина Чжэня в том, что он проявил двуличие во время подавления принца Жунаня, – продолжил рассказ Вэнь Шичу. – А еще он сказал, что ваш брат все время хвастался своими успехами и даже намеревался заключить политический союз с господами Сюэ, Гуань и Ло.

– Двуличие? – меня это сильно удивило. – Почему он так сказал?

– Госпожа, вы помните про Цзяи? Она выступила свидетельницей и заявила, что, хотя между вами и фэй Хуа был разлад, молодой господин Чжэнь ради собственной выгоды сблизился с принцем Жунаня и выжидал.

– Но ясно же, что это выдумки! – я была в ярости. – Неужели император поверил?

– Об отношениях господина Чжэня и Цзяи ходило много слухов, о них знают по всему городу, поэтому, когда она выступила свидетелем, никто не усомнился, – сказал Вэнь Шичу, а потом, немного помолчав, добавил: – То, что его обвинили в ожидании лучшего шанса, – не самое страшное. Вы сами знаете, что после произошедшего с принцем Жунаня император осторожничает в отношении чиновников и не часто назначает их на высокие должности. Молодой господин Чжэнь оказался единственным, кого так щедро наградили, поэтому, когда пошли слухи, император воспринял их близко к сердцу. В конце концов, не так много времени прошло после ареста принца Жунаня. Ситуацию ухудшил и тот факт, что господин Гуань и господин Чжэнь давно дружат, работают вместе и вот-вот должны были породниться… – лекарь замолчал, но я поняла, что именно из-за этого Сюаньлин и поверил ложным обвинениям.

Император всегда с подозрением относился к окружающим. Например, в тот злосчастный день в Тайпине он заподозрил меня в отношениях с Сюаньцином всего из-за одной фразы, брошенной Цао Циньмо. После усмирения мятежного брата Сюаньлин намеренно не продвигал по службе тех, кто встал на его сторону в этой битве, и не оказывал излишней благосклонности дочерям этих семей, а все потому, что не хотел повторить ошибку, совершенную с фэй Хуа. Обвинения Гуань Лу били по его больным точкам, и он во все поверил, ведь так удачно объявилась свидетельница.

Что касается Цзяи, никому не известной певички, то я про нее почти ничего не знала. Я попросила брата и невестку разыграть семейную драму, чтобы принц Жунаня и его люди посчитали его распутником и ослабили бдительность. Я не выбирала ту, кто должен был изображать любовницу моего брата, и поэтому никогда с ней не встречалась. Я знала лишь, что она похожа на Линжун и что мой брат договорился с ней о молчании. Подробности мне были неизвестны. Неужели кто-то использовал Цзяи, чтобы уничтожить мою семью?

В груди похолодело от страха. Мы стали теми самыми богомолами, которые охотились на цикаду, но не заметили иволгу за спиной! Кто-то использовал не только меня и брата, но и всю семью Чжэнь!

Слишком уж быстро все произошло. Сначала я впала в немилость, потом опорочили имя нашего рода.

– Матушка, вам повезло, что вас посчитали непричастной, поэтому прошу не действовать сгоряча. Для пинь Жуй честь семьи оказалась дороже жизни. Она повесилась, чтобы доказать невиновность отца, господина Ло, которого тоже заключили в тюрьму.

Еще одна новость, которая меня ошеломила. На самом деле я не очень хорошо знала гуйжэнь Жуй, потому что она всегда держалась в стороне и считала ниже своего достоинства соперничать с другими или создавать союзы. Она напоминала мне нарцисс – красивый, но равнодушный цветок. Пускай у меня не было возможности сблизиться с ней, но я ею восхищалась.

Вэнь Шичу видел, как меня задели эти новости, но, даже жалея меня, уже не мог замолчать:

– Поначалу императора тронул ее поступок, но, как мне рассказали, в тот момент, когда государю доложили о смерти пинь Жуй, рядом с ним была фэньи Ань. Она тут же разрыдалась, говоря о том, что пинь Жуй своей смертью решила шантажировать императора, и это доказывает вину ее отца.

Линжун! От злости я заскрежетала зубами. Наложница Жуй не сделала ей ничего плохого. Почему она стала такой?!

Когда лекарь Вэнь ушел, в комнате воцарилось молчание. Мне нечего было сказать. Хуаньби сидела рядом и чуть слышно всхлипывала.

– К чему лить слезы? – спросила я у нее.

Хуаньби затихла, а потом вдруг озадаченно произнесла:

– Госпожа, этот евнух сказал, что он недавно в Министерстве двора и не знал, что ваша фамилия Чжэнь. Он даже поверил нам, что вы из семьи Цзэн, но тогда откуда он знает официальный чин молодого господина?

Я тихонько фыркнула и стиснула одеяло.

– Ты правда поверила, что он новичок? Сомневаюсь, что Министерство двора прислало бы к нам евнуха, который не разбирается в придворных делах, ведь император так «заботится» обо мне. Очевидно, что его кто-то подослал сообщить мне эти ужасные новости. И если бы я проявила слабину, я могла бы потерять ребенка.

Мне стало так обидно, а потом на меня разом навалилась накопленная усталость. Я долго сидела молча и только через некоторое время произнесла:

– Какие же они все жестокие.

Я поднялась и подошла к столику для письма. Достав из ящика лист желтоватой бумаги и письменные принадлежности, я взялась за кисть, но в этот момент из глаз вновь побежали слезы. Они падали на бумагу, оставляя следы невыносимой несправедливости, наполнившей мою душу. С большим трудом мне удалось написать записку, и я передала ее Хуаньби со словами:

– Передай это Фан Жо. Пускай отнесет императору. – Но станет ли Сюаньлин читать мое письмо, ведь отношения между нами стали совершенно иными? Я вздохнула и повязала на бумажный сверток тот самый любовный узел, который мне когда-то подарил император. – Передай Фан Жо, чтобы отнесла как можно скорее.

Хуаньби осознавала серьезность ситуации, поэтому вежливо поклонилась и сказала:

– Я понимаю, что это очень срочно.

Началось тревожное ожидание. Я смотрела в окно, любуясь закатом и красочными облаками, наслаждаясь ночной прохладой и светом сияющих звезд. Живот в очередной раз пронзила боль, похожая на ту, которую испытываешь, когда выпил слишком много вина. Теперь безопасность и благополучие моих родителей, брата и невестки зависели от того, согласится Сюаньлин принять меня или нет.

Когда луна поднялась над ветвями ивы, к дворцу прибыл паланкин. За мной пришел сам Ли Чан.

– Матушка, Его Величество велит вам прибыть во дворец Июань, – сказал евнух.

Я уже и не надеялась, но за мной все-таки пришли.

– Подождите немного. Мне нужно переодеться, – ответила я и удалилась в спальню.

Взглянув на себя в зеркало, я охнула. Лицо выглядело болезненно худым и бледным. Под темно-лиловой рубашкой выступали острые ключицы. Я страшно исхудала за последнее время, а ноги, наоборот, опухли. В таком изможденном виде меня никто бы не назвал обаятельной и красивой.

Мою душу наполнила безысходность. Сюаньлин всегда восхвалял мою красоту. Если он увидит меня такой, то почувствует лишь отвращение. Даже румяна не помогали. Они смотрелись неестественно на столь бледной коже. Я растерянно застыла, держа в руке баночку с румянами. Но зачем я так стараюсь? Красива я или нет, я всего лишь отражение другой женщины. Хватит, достаточно. Зачем мне быть красивой? Сейчас, наоборот, лучше выглядеть несчастной, возможно, это вызовет у него жалость.

Поверх лиловой рубашки и юбки я надела темно-фиолетовую курточку с простым узором, а прическу украсила шпилькой из рога носорога и нефрита и золотым гребнем. Подготовившись, я оперлась на руку Цзиньси, которая помогла мне дойти до паланкина.

Как же давно я не была во дворце Июань, и вот я снова здесь. Ли Чан провел меня к кабинету императора и сказал:

– Только что ушла фэньи Ань. Его Величество ждет вас внутри.

Я поправила одежду, и тетушка Фан Жо помогла мне войти, после чего сразу удалилась. Сюаньлин стоял ко мне спиной и даже не обернулся, услышав шаги, словно был чем-то занят.

– Ваше Величество, приветствую вас, – сказала я, с большим трудом присев.

Даже после приветствия он повернулся не сразу, выдержав молчаливую паузу. Наконец он подошел ко мне, помог выпрямиться и произнес:

– Если тебе тяжело, то забудь про формальности. – Выслушав мою благодарность, он спросил: – Ты крепко спишь? Фан Жо докладывала, что с тех пор, как ты забеременела, тебе сложно уснуть по ночам.

– Ваше Величество, вы сами видели, что я с трудом засыпаю? – мягко спросила я. Он удивился такому вопросу, а я продолжила: – Выходит, вы полагаетесь лишь на слова Фан Жо и считаете, что я плохо сплю? Вы даже не осведомились у лекаря, предписал ли он мне успокоительные отвары, и не спросили у меня, что именно мне снится.

Сюаньлин не понимал, что я хочу до него донести, поэтому спросил:

– К чему эти речи?

Я ответила, стараясь сохранять спокойствие и решительный настрой:

– Ваша наложница хочет сказать, что не следует делать выводы, выслушав только одного свидетеля.

– Так ты хорошо спала?

Врать было нельзя, поэтому ничего не оставалось, кроме как сказать:

– В первые месяцы мне и правда плохо спалось, но сейчас я сплю гораздо лучше.

– Выходит, Фан Жо сказала правду, – равнодушно произнес император.

Я покачала головой и грустно ответила:

– Государь, тетушка Фан Жо не смела вас обманывать, но те, кто борется за власть при дворе, очень жестоки. Не все они честны и бескорыстны!

Сюаньлин помог мне сесть и более мягко сказал:

– Ты столько раз просила об аудиенции, и вот ты явилась, но даже не спросишь, как я поживал?

Как он поживал? Я посмотрела на него с абсолютным равнодушием. Мы не виделись с тех пор, как он велел запереть меня в Танли. Сегодня мне пришлось предстать перед ним только потому, что от этого зависела судьба моей семьи. И в такой неловкой ситуации он желает, чтобы я спрашивала о том, как он поживал? Он выглядел точно так же, как в нашу последнюю встречу, только вместо ярости его глаза были наполнены ледяным холодом. После стольких дней, проведенных в растерянности и недоумении, я думала, что уже не скучаю по нему, но стоило его увидеть, и в глубине души пробудились спрятанные чувства. Находиться рядом с ним было невыносимо, но пребывать в разлуке еще тягостней. Я не сдержалась и заплакала.

Увидев мои слезы, Сюаньлин тихонько вздохнул и спросил:

– Ты понимаешь, что в тот день проявила неуважение к покойной императрице Чуньюань? Ты осознаешь свою провинность?

От этих слов мне стало нестерпимо больно и стыдно, но пришлось подавить эти чувства.

– Если я скажу, что сделала это непреднамеренно, Ваше Величество, вы поверите мне?

– Провинность есть провинность, и не имеет значения, намеренно она совершена или нет, – прозвучал жесткий ответ.

Я вздрогнула, а сердце словно бы сжала чья-то безжалостная рука. Перестав плакать, я через силу улыбнулась.

– Я признаю, что провинилась перед вами, – сказала я и опустилась на колени. – Я оскорбила покойную императрицу и осознаю тяжесть своего греха. Я готова всю жизнь провести, не выходя из своих покоев и стыдясь появиться пред вашим взором, но умоляю, Ваше Величество, пересмотрите дело моего брата. Прошу вас, рассудите всех по справедливости. Государь, помните и о наложнице Жуй…

Он пронзил меня подозрительным взглядом.

– Ты только что сказала, что нельзя делать выводы, выслушав только одну сторону, и, возможно, я бы не поверил Гуань Лу, но кто такая Цзяи? Разве это не фальшивая возлюбленная твоего брата? Она нарушила свое слово и предала вас. А твой брат действительно связан с Сюэ и Ло. К тому же наложница Жуй много раз умоляла меня снять с тебя запрет на выход из дворца. Но, насколько мне ведомо, у вас с ней не было никаких отношений. Почему она хотела тебе помочь? Ответ только один – так велел ей ее отец.

Я не знала, почему пинь Жуй хотела мне помочь. Может, на нее повлияла наша беседа у пруда Тайе? По этому поводу я ничего не могла сказать, а что касалось Цзяи, то тут вопросов у меня было больше, чем ответов.

В ушах прозвенели холодные слова Сюаньлина:

– Я наказал твоего брата по справедливости.

– Но моя невестка – обычная женщина, а Чжинин еще совсем малютка… – прошептала я. – Мне неизвестно, что произошло на самом деле, но я знаю, что мой брат верно служил нашей стране и всегда был предан вам. Ваше Величество, неужели вы про это забыли?!

Взгляд императора был полон сомнений. Посмотрев на стопку докладных, он задумчиво сказал:

– Принц Цинхэ всегда держался подальше от дел двора, но даже он подал прошение, чтобы защитить твоего брата… – Мое сердце пропустило удар. Неужели Сюаньлин подозревал брата в сговоре с принцем Цинхэ? Император после недолгой паузы продолжил: – Чжэнь Юаньдао и его жена – люди пожилые, и я мог бы смилостивиться над ними, но проступок твоего брата – это не пустяк, о котором я могу так просто забыть. Сегодня утром я освободил твою невестку и племянника, но мне неведомо, какая судьба их ожидает.

Все внутри меня сковал страх. Почему он такое говорит?!

– Ваше Величество, что значат ваши слова?

– Твоя невестка и ее сын заразились малярией в тюрьме. Фэньи Ань не раз умоляла, чтобы я позволил послать к ним ее личного лекаря, и я дал согласие.

Я не могла вымолвить ни слова. В тюрьме всегда сыро, но сейчас же октябрь. Как они так быстро заразились малярией[55]? Это же смертельная болезнь! Тем более если их лечил личный врач Ань Линжун.

– Ваше Величество! – в отчаянии закричала я.

Он положил руку мне на плечо и спокойно сказал:

– Придворные лекари сделают все возможное, чтобы спасти обоих. Но твой старший брат создал союз ради личной выгоды, и поэтому я постановил сослать его в Линнань. Твоего отца я понизил до ревизора Цзянчжоу и отправил в Северную Сычуань. Это милость с моей стороны в благодарность за долгую службу.

Линнань и Северная Сычуань – это совершенно другой мир. В Линнане полно ядовитых испарений, а в Сычуане – опасностей. Это бедные и суровые края. Разве отец в его возрасте сможет это вынести? Сердце вновь сжалось от невыносимой печали и обиды. По животу подобно ползущей змее начала распространяться колющая боль. А мои сестры? Юйяо и Юйжао с детства росли в любви и богатстве. Смогут ли они вынести страдания, что влечет за собой изгнание?

Горе захватило мой разум, и обида наконец вырвалась наружу. Я посмотрела на императора и дерзко спросила:

– Ваше Величество, правда ли, что доказательства неопровержимы, или вы подозреваете всех вокруг себя, потому что еще не забыли о произошедшем с принцем Жунаня?

Император вышел из себя, он был взбешен.

– Ты понимаешь, что говоришь?! – прозвучал суровый голос, лишенный малейшего тепла. Разозлившись, он ударил по книжной полке, и с нее слетел плотный лист бумаги. Это была вишневая бумага Сюэ Тао[56]. Он ударил меня по лицу и упал на пол. Я неосознанно потянулась к нему, чтобы поднять, но, стоило взгляду зацепиться за слова, я застыла, как ледяная статуя.

Небольшие иероглифы складывались в слова, которые правдиво рассказывали о том, что я уже знала, но во что так не хотелось верить. Мое покрытое пеплом сердце вновь заныло от боли.

Оцепенев, я смотрела на вишневую бумагу, и казалось, что она истекает кровью под моим взглядом. Сердце застучало быстрее, словно хотело выскочить из груди, а потом его будто опустили в покрытое ледяной коркой озеро. Пробирающий до костей холод заставил мои руки дрожать подобно пожелтевшим листьям на осеннем ветру, все еще цепляющимся за ветки. В голове звучало отчаянное «Нет! Нет! Опять эта Ваньвань! Вот она – настоящая Ваньвань! Все это было неправдой! Все с самого начала и до конца было ложью!»

«Моей любимой супруге Ваньвань, о которой я скорблю и по сей день. Теперь я один и сильно страдаю, пока моя душа терзается воспоминаниями о тебе. Моя печаль никогда не исчезнет. Я вспоминаю твой голос и лицо, и моя душа наполняется скорбью. Я сочинил стихотворение и назвал его «Рассказ о скорби». Читая его, я оплакиваю тебя. Молюсь, чтобы твоя чистая, как лед и снег, душа узнала о моей печали и чаще посещала меня во снах, дабы избавить от тоски. Даже если бы я нашел другую, похожую на тебя, Ваньвань, она принесла бы мне лишь временное облегчение, но не избавила от тоски навсегда, ведь по-настоящему красивы только облака над горой Ушань[57].

Почему «Книга перемен» начинается с цянь и кунь, мужского и женского начала? Почему «Книга песен» начинается с «Гуань Цзюй», где воспевается любовь мужчины к женщине? Они начинаются с рассказа о человеческих отношениях, что отвечает небесным законам. Непостижима боль от вечной разлуки женского инь и мужского ян… Тень и форма неразделимы, но их можно неожиданно потерять. Думая о своей любимой жене, я вспоминаю ее прекрасный образ, скромность и хрупкую натуру… Зачем мне уходить к реке Сянцзян, если не хватит сил достичь Северного моря? Я скорблю и, вспоминая о былом, возвращаюсь к началу. Порой горе отступает, но вскоре чувства вновь пробуждаются, и я тихонько плачу. Я верю, что жизнь – всего лишь сон, и все вокруг иллюзия. Ох! Как же горько от вечной разлуки! Я лишился супруги. Кто же будет поддерживать меня? В ее покоях тишина. Одеяние с фениксом потеряло свою хозяйку. Со мной остались лишь весенние ветра и осенняя луна. Когда же в мою жизнь вернутся летние дни и зимние ночи?»[58]

Я хорошо знала почерк Сюаньлина. Ближе к концу штрихи становились бледнее и прерывистее, иероглифы расплывались черными цветками из-за пролитых слез. Все это указывало на глубину его горя и скорби в тот миг, когда он писал это письмо.

«По-настоящему красивы только облака над горой Ушань» – какая прекрасная строка! Для него существовала только одна женщина, и это была она! Его благосклонность и любовь, которую он мне дарил, предназначалась ей. Его душу терзала внезапная потеря. Именно ее он звал во сне. Это была она – покойная императрица Чуньюань, Чжу Жоцзэ.

А кем я была для него?!

У меня ослабли руки, и лист вишневой бумаги вылетел из них и приземлился на парчовый ковер. В одно мгновение меня покинули все силы. За окном стрекотали осенние насекомые. Я подняла голову и посмотрела на покрасневший клен. Багряный цвет листьев обжигал мой взгляд и ослеплял подобно яркому свету.

В груди все сжималось от отчаяния, а живот ныл от тупой боли, словно бы мой ребенок понимал, насколько сильна моя обида, и чувствовал, как несправедливо со мной обошлись.

Сюаньлин поднял с пола свое письмо покойной супруге, и его взгляд сразу же потеплел, стал спокойным и нежным. Он даже не посмотрел на меня, погрузившись в воспоминания о далеком, но прекрасном прошлом.

– А знаешь… – вдруг произнес он.

Что я еще должна знать?

– На самом деле, то, что ты похожа на Ваньвань, это твое благословение.

Я едва не расхохоталась ему в лицо. Что? Благословение? А может, проклятие? Взглянув на императора, я ощутила, как холод вытесняет из моего сердца все чувства. Сюаньлин был для меня недостижимым и чужим. Разочаровался не только он, но и я. Все эти годы он любил не меня, а ту, кто уже покинул этот мир.

Дверь скрипнула, и в комнату проскользнула хрупкая девушка. Увидев меня, она попятилась, а я в этот момент припомнила, что Линжун, как и мне когда-то, дозволили заходить к императору в любое время.

Ее лицо сияло, а щеки розовели, как облака на закате. По сравнению со мной, измученной и изможденной, она казалась свежее и моложе.

– Что-то случилось? – спросил Сюаньлин.

Линжун покосилась на меня, словно не решаясь говорить, поэтому императору пришлось повторить свой вопрос. Наконец она робко произнесла:

– Придворный лекарь сказал, что супруга господина Чжэня и сын тяжело больны и их уже не спасти.

Она еще не успела договорить, но из ее глаз уже полились слезы, придавая ей несчастный вид.

Ань Линжун подошла ко мне и подала руку, чтобы помочь встать, и обеспокоенно сказала:

– Сестрица, ты только сильно не расстраивайся. Ты же беременна.

Я знала, что она говорит это не просто так. В моих глазах стояли невыплаканные слезы, и сквозь них ее лицо казалось искаженным и пугающим. Подойдя поближе, та, кого я считала подругой, усмехнулась и прошептала:

– Никого уже не спасти!

Во мне вспыхнула ненависть, настолько сильная, что хотелось кричать. Я уже собиралась оттолкнуть ее руку, но тут живот пронзила острая, мучительная боль. Мне казалось, что он вот-вот лопнет. Осенний воздух обдал холодом, роса сегодня готовилась смениться инеем. Бледный лунный свет осветил мое лицо. Руки безвольно повисли, и последним, что я увидела, был подол чужой красной юбки, скользящей по полу подобно кровавой реке.

Боль пронзала мои внутренности подобно ножам. Я задыхалась. Как же больно! Пот покрыл все тело и насквозь промочил одежду. Его было так много, словно во мне бурлили бесчисленные потоки. Суставы трещали один за другим. А потом послышались крики. Кто это кричал? Мучительные крики терзали мое сердце. Каждый участок кожи болел так, будто готов был разорваться на части, я почти слышала этот треск. Что-то внутри меня давило, пытаясь вырваться наружу.

Я ничего не понимала, но слышала голоса, которые меня подгоняли:

– Тужьтесь! Тужьтесь!

Мне привиделись цветы абрикоса. Нежные шелковые лепестки опускались на плечи. Именно тогда я решилась вступить в борьбу за власть в гареме.

В нашу первую ночь во дворце Июань Сюаньлин крепко обнял меня и сказал:

– Твои искренние чувства станут моим сокровищем. Я никогда их не предам.

«Танец встревоженного лебедя» был грациозен, но потряс не его, а мое сердце. Мама говорила, что этот танец предназначен для любимого человека.

Летом в павильоне Ифу он рисовал мне брови, и казалось, что он опьянен счастьем.

– Твоя любовь, – говорил он, – для меня дороже всего на свете.

Поздним вечером мы сидели у западного окна при мерцающем свете свечей. Кто-то занимался каллиграфией, кто-то сочинял стихи. Мы были обычной супружеской парой.

В разгар весны, когда цвели груши и осыпали нас лепестками, похожими на снег, он нарисовал мне на лбу «Прелестную грушу» и от души рассмеялся:

– Хуаньхуань! Я так счастлив! Ты носишь моего ребенка!

Лицо Сюаньлина сияло весенним теплом, но в следующий миг стало торжественно серьезным. Указав на яблоневые цветы в моих волосах, он сказал:

– Мы с тобой молоды и проживаем самое счастливое время нашей жизни. Давай цвести вместе, как эти цветы на одной ветке.

А затем он добавил:

– У императора в гареме может быть сколько угодно красавиц, но в сердце Сылана только одна Хуаньхуань, и никто не сможет ее заменить.

В следующий миг он уже целовал мне мочку уха и шептал:

– Я больше не позволю тебе плакать.

Прошлое проносилось в моей голове, подобно яростному потоку, который в конце концов покрылся льдом и снегом, оставив после себя бескрайние белые просторы.

И вот наконец раздались крики, радостный смех и плач новорожденного. Но я была не в силах открыть глаза и тут же погрузилась в сон.

Сон был долгим, перед внутренним взором мелькали воспоминания о прошлом, отрывочные, но очень яркие. Их было так много, что четыре года, проведенные во дворце, показались мне целой жизнью.

Когда я открыла глаза, стоял ясный день. Цзиньси улыбнулась мне и сказала:

– Поздравляю, госпожа, вы родили принцессу. Она здорова и очень красива. – В голосе служанки сквозь радость сквозила печаль.

Я все еще не до конца пришла в себя, поэтому растерялась. Родила принцессу? Когда?

– Госпожа, вы до смерти меня напугали! – раздался голос сбоку. Это была Хуаньби. – Вы провели без сознания целый день!

Я неосознанно потрогала живот. Не ощутив привычной округлости, я испугалась и вскочила. Моего малыша больше нет! Такое уже было однажды, я проснулась, а ребенка в моей утробе не было.

Заметив, что я вот-вот разрыдаюсь, Цзиньси взяла на руки младенца и поднесла ко мне:

– Матушка, вот ваша принцесса.

На душе сразу стало спокойнее. Я взяла малышку на руки и пригляделась к ее личику с морщинистой и красноватой кожей. Она была такой крохотной, словно маленький зверек. Моя дочка смотрела на меня из-под полуприкрытых век. Она была такой легкой и такой теплой! Я заплакала от радости. Доченька! Моя дочка!

Хуаньби указала на еще одну женщину, стоявшую поодаль:

– Это кормилица принцессы, Цзиньнян.

Это была крепкая женщина со светлой кожей и, судя по взгляду, с мягким и простым характером.

– Принцесса родилась раньше срока, – заговорила Цзиньси. – Ей бы еще месяц провести в утробе матери. Придворный лекарь сказал, что о ней надо хорошо заботиться.

После родов я ослабла настолько, что уже через пару минут, как я взяла дочку на руки, силы покинули меня, но я не решалась положить ее на кровать.

Старшая служанка наклонилась ко мне и прошептала:

– Прибыл император. Он желает с вами увидеться.

Я хотела попросить Цзиньси передать, что плохо себя чувствую и пока не могу принимать гостей, но, когда посмотрела на нее, увидела, как входит Сюаньлин.

Я отвернулась, не желая его видеть. Мне хотелось, чтобы он больше никогда не появлялся у меня перед глазами.

– Все еще злишься? – спросил он. – Ты так меня и не поняла?

– А что вы хотите, чтобы я поняла, Ваше Величество?

– Ты родила для меня принцессу, но до сих пор обижаешься по мелочам, – произнес он, тяжело вздохнув. – Я решил, что не буду держать на тебя зла, в чем бы ни провинилась твоя родня. Если ты согласна, я завтра же издам указ о возведении тебя в ранг чжаои.

Я повернулась к государю и негромко ответила:

– Ваша наложница этого недостойна и не смеет принять ранг чжаои.

– Хуаньхуань, – Сюаньлин подошел ближе. – Если желаешь, ты по-прежнему будешь моей любимой наложницей, а я стану обращаться с тобой так же, как прежде.

Я не сдержалась и рассмеялась прямо перед императором, а потом замерла на мгновение и спросила:

– Ваше Величество, вы считаете это правильным?

В его глазах появился знакомый мне холод.

– Все-таки я был слишком снисходителен к тебе, – сказал Сюаньлин. – С твоим характером не место во дворце.

Я уже пресытилась придворной жизнью. Он меня ненавидит или любит? Для меня это уже не имело никакого значения. Императрица и Линжун, фэй Хуа и госпожа Юй – я ненавижу стольких людей. Смогу ли я убить их всех? Скольких я уже погубила и скольких приведу к смерти? Этому не будет конца. Императорский двор утопает в жестокости и крови. Он лишен душевного тепла и искренних чувств. Моя семья унижена, близкие мне люди мертвы, я измотана. Зачем мне здесь оставаться? Лучше уехать, лучше исчезнуть.

– Я пришел сообщить, что твоя семья сегодня отправилась в ссылку, – равнодушно произнес император.

Мне оставалось лишь печально улыбнуться и сказать:

– Благодарю вас за заботу, Ваше Величество.

Он покачал головой, а на лице появилось отвращение:

– Тебе стоит отправиться в буддийский храм, чтобы успокоить свой разум. Незачем оставаться во дворце.

Да, я больше не могу здесь оставаться. С такой матерью, лишившейся благосклонности отца, и родственниками, отправленными в ссылку, моя дочь будет только страдать.

Но буддийский храм… Он так далеко от моей дочки.

Она еще совсем кроха и ничего не знает об этом мире. Ей неведомы интриги и борьба за власть в императорском гареме. Я не могу позволить, чтобы она про них узнала. Я, ее мать, собиралась покинуть дворец, высосавший из меня все силы и опустошивший душу, поэтому не смогу проследить, чтобы в будущем ей ничего не угрожало. Единственное, что я могла сделать, это найти для нее лучшую защиту.

Горечь и унижение острыми ножами вонзались в мое сердце. От обиды я прикусила губу. Сердце обливалось кровью.

– У моей дочери еще нет имени, – прошептала я, взглянув императору в глаза. – Раз уж я скоро уйду, позвольте хотя бы назвать ее. Прошу, исполните мою просьбу, Ваше Величество.

Его взгляд оставался спокойным. Сюаньлин ничего не чувствовал, глядя на меня. После затянувшегося молчания он наконец сказал:

– Хорошо.

Горечь подступила к моему горлу. Я, с трудом сдерживая слезы, произнесла:

– Ваньвань.

С каждым звуком мое сердце судорожно сжималось от болезненного унижения.

Сюаньлин распахнул глаза. Наконец-то они ожили, наполнившись потрясением, душевной болью и любовью. Чувства, вызванные звучанием этого имени, были настолько горячи, что могли бы воспламенить даже холодный лунный свет.

– Ваньвань? – прохрипел император.

Я едва не рассмеялась. Леденящая, удручающая боль рвалась наружу.

В его сердце всегда была только одна Ваньвань!

Но я сумела сдержаться, ведь сейчас судьба моей дочери, ее будущее и безопасность зависели от того, что я скажу и сделаю. Ради нее я должна все вытерпеть.

В одеяле лежала грелка, но оно все равно казалось ледяным и влажным, словно из него можно было выжимать воду. Ноги онемели, но разум оставался ясным. Мои губы тронула печальная улыбка, и я сказала:

– Как я смею называть принцессу детским именем покойной императрицы?! Какое неуважение! – Возможно, в глубине души мне и правда не хотелось, чтобы моя дочь носила то же имя, что и она. – Надеюсь, принцесса сможет сделать то, что не смогла сделать я. Пусть с ней никогда не случится того, что случилось с ее никчемной матерью. Я буду до конца жизни молиться за нее, стоя на коленях перед Буддой.

Сюаньлин молчал, но морщинка между его бровями постепенно разглаживалась.

– Тебе необязательно покидать дворец, чтобы молиться и раздумывать над своими поступками, – вдруг сказал император. – Ты можешь делать это и в Храме предков.

В императорском Храме предков?

– Ваше Величество, у меня дурная судьба, и я не хотела бы оставаться во дворце, чтобы не навлечь на него беду.

Он недовольно покосился на меня, но уговаривать не стал.

– Тогда лучше тебе уйти поскорее. Не стоит задерживаться.

Сказав это, Сюаньлин забрал дочь из рук кормилицы и крепко обнял маленькое тельце. Его взгляд наполнился нежностью, а на губах расцвела отеческая улыбка.

– Ваньвань… Ваньвань… – приговаривал он, больше ни разу на меня не посмотрев.

Не знаю, думал ли он в этот момент об императрице Чуньюань, но взгляд, обращенный на новорожденную дочь, был поистине ласковым и любящим. Это имя обеспечит принцессе привязанность отца. Раз она была девочкой, это означало, что ей не нужно бороться за престол, и этой привязанности хватит, чтобы с ней обращались достойно и никогда не пренебрегали. Но из-за того, что будущее моей дочери зависело от любви императора к императрице Чуньюань, сердце сжималось от боли, а душа наполнялась скорбью и невыносимой печалью.

Я расправила одежду, торжественно преклонила колени и поклонилась до земли:

– Ваше Величество, у меня есть еще одна просьба.

Сюаньлин наконец посмотрел на меня и сказал:

– Говори.

На глаза навернулись слезы, но я держала себя в руках. Дитя мое, я ухожу, но перед уходом постараюсь обеспечить тебе лучшее будущее, но помни, что в конечном итоге оно зависит от тебя. Император не сможет тебе помочь.

– Фэй Цзин уже давно живет во дворце, но у нее до сих пор нет детей, хотя у нее доброе материнское сердце. Надеюсь, после того, как я покину дворец, вы передадите мою дочь под ее опеку, чтобы фэй Цзин вырастила принцессу и обеспечила ее благополучие.

Император задумался, но довольно быстро ответил:

– У императрицы и фэй Дуань уже есть подопечные. Думаю, фэй Цзин можно доверить такую обязанность.

Я еще раз поклонилась до земли:

– В таком случае мне больше нечего желать.

Мы оба молчали. За все эти годы я так и не поняла его по-настоящему, как и он не понял меня. На самом деле мы оба использовали друг друга ради личной выгоды.

Как же до этого дошло? Во дворце было жутко тихо. Лишь изредка каркали вороны, сидевшие на сухих ветвях, да слышался шелест ветра, поднимающего сухие листья. Сквозь окна лился лунный свет, создавая на полу узор из бледных пятен света и теней.

Я протянула руки к дочери и, когда она оказалась у моей груди, прижалась щекой к ее щечке. Она еще не знала, как страшен этот мир, и мирно дремала. Моя слеза упала ей на губы. Дочка слизнула ее, словно пыталась отыскать сладость в этой горечи.

Сюаньлин задумчиво посмотрел на лунные тени на полу, а потом сказал:

– Лунный свет неясен. Позволь даровать Ваньвань титул принцесса Лунъюэ[59].

Ей подходило это имя. Обычно императорским дочерям даровали титулы в день полнолуния, и в них обычно включали иероглифы «добродетель» или «кротость». Но Лунъюэ удостоилась этой чести при рождении, что говорило об особом отношении императора. Я молча поклонилась, благодаря за милость.

Ему тоже было тоскливо и одиноко. В его взгляде нежность боролась с холодом, пытаясь пробиться сквозь него, как лучик света сквозь тучи. Память о годах, проведенных вместе, и о наших чувствах отразилась в последнем вопросе, который он мне задал:

– Хуаньхуань, ты более не желаешь ничего мне сказать?

А что я могу еще сказать? Нам не о чем было говорить. Но я не смела оставить императора без ответа, поэтому решительно произнесла:

Прочитав стихотворение, я трижды поклонилась и замолчала, не произнеся ни слова.

– Да будет так! – недовольно изрек император. – Мне тоже более нечего тебе сказать. Ты сделала свой выбор. Я вместе с фэй Цзин разделю заботу о Лунъюэ.

После этих слов Сюаньлин взмахнул рукавом и удалился, а я равнодушно проводила его взглядом без единой слезинки.

Спустя три дня вышел указ, согласно которому я лишалась ранга и дарованного имени, а также изгонялась из дворца Танли в буддийский храм Ганьлу, расположенный на окраине столицы. Император повелевал мне заняться изучением буддизма, но позволил сохранить свои волосы[61]. Цзиньси и Хуаньби настояли на том, чтобы отправиться вместе со мной, оставив принцессу на попечение людей фэй Цзин.

В тот момент, когда моя старшая подруга взяла на руки Лунъюэ, по ее щекам побежали слезы.

– Обещаю, я буду относиться к ней как к родной дочери, – сказала она.

– Это уже твоя дочь, сестрица, – смиренно ответила я. – Без сомнения, ты будешь относиться к ней как к родной. Я уверена, что ты хорошо позаботишься о принцессе.

– Я услышала тебя, – фэй Цзин кивнула. – Не столь важно, кто будет ее воспитывать, но ты знаешь, что это для меня значит, ведь у меня нет детей, на которых я могла бы положиться в будущем.

– Сестрица, я хотела попросить тебя еще кое о чем, – проговорила я, склонив голову. – В память о нашей дружбе позаботься, пожалуйста, и о цзеюй Шэнь.

На прощание я поцеловала плачущую Лунъюэ, после чего развернулась и ушла, несмотря на разрывающееся от боли сердце.

Собираясь в путь, я взяла только самое необходимое. Почти всю одежду и драгоценности решено было оставить в Танли. Перед отъездом Хуаньби подошла ко мне и спросила, возьму ли я туфли на нефритовой подошве, которые когда-то преподнес мне Сюаньлин. В конце концов, они были самой дорогой вещью, которая у меня была.

Я чуть заметно улыбнулась, достала цитру с надписью «Тоскую по тебе», а остальное подаренное императором затворила в большом сундуке. Все это было в прошлом, так зачем хранить их при себе? Только цитра была дорога мне, как подруга.

За занавеской моросил дождь. Дворцовая повозка промчалась по Енсяну мимо зала Юньи. Именно здесь четыре года назад меня избрали наложницей императора. Я улыбнулась, смеясь над собой. Тогда я была молода, высокомерна и несдержанна. Совершенно не собираясь становиться наложницей, я допустила оплошность и процитировала стихи в присутствии императора, и все это привело к стольким спорам и трагедиям. Если бы меня спросили, о чем я сожалею, то ответ мой был бы таков: больше всего я жалею о том самом дне.

Моросящий дождь напоминал о пролитых слезах, но, несмотря на пасмурную погоду, перед залом Юньи собралось множество девушек в красивых нарядах, яркими пятнами украшавших серый в этот сезон дворец.

Заметив мое удивление, Цзиньси прошептала:

– Сегодня проходит отбор императорских наложниц.

Очередной отбор. Тот самый, который отложили в прошлом году. Он наконец состоялся.

Стоявшие перед Юньи девушки были красивы и полны жизненной энергии. На их лицах расцветали лучезарные улыбки, но в гордых глазах виднелась печаль. Они были подобны нежным цветам, которые ждут, когда их сорвет император. Если бы они услышали мою историю, отступили бы они?

Нет, они не отступят. Потому что Линжун, вошедшая во дворец вместе со мной, одержала победу. Гарем сводит с ума. Стоит одной добиться успеха, пусть даже на мгновение, и бесчисленное множество других готовы проливать кровь, сражаться, убивать и плести интриги.

Но это будет их собственной историей.

У высоких, величественных ворот Запретного города я увидела знакомые фигуры. Там стояла Мэйчжуан, а рядом с ней Вэнь Шичу, державший над обоими зонтик из промасленной бумаги.

Лошади замедлили ход. Стук их копыт отдавался в груди. Слезы навернулись на глаза. Я протянула руку и крепко сжала ладонь подруги. Вэнь Шичу незаметно сунул стражнику мешочек с серебром и попросил его отойти.

Мэйчжуан вытерла слезы и грустно улыбнулась:

– Для тебя это лучший выход. По крайней мере, теперь ты свободна.

У меня защипало в носу, и я отвернулась, чтобы подруга не заметила моих слез.

– Сестрица Мэй, береги себя. Боюсь, я больше никогда не смогу оказаться с тобой рядом, – прошептала я.

– Ты уходишь без меня. Мне остается только надеяться, что когда-нибудь мы встретимся вновь.

На душе стало горестно и тяжко.

– Зачем ты так говоришь, сестрица? – я оглянулась и, увидев, что нас никто не подслушивает, прошептала: – Ты остаешься во дворце, помни, что тебе надо быть осторожнее с Ань Линжун, императрицей и наложницей Ци. Прошу тебя, не совершай опрометчивых поступков. Ради меня. Будь осторожна.

Потом я серьезно посмотрела на лекаря Вэня и сказала:

– Господин Вэнь, моя подруга остается совсем одна. Я доверяю ее вам. Надеюсь, вы позаботитесь о ней и сделаете так, чтобы она не попала в чужую ловушку.

– Матушка… – произнес Вэнь Шичу.

– Я больше не матушка, – я прервала его и улыбнулась.

– Сестренка Хуань… – сказал покрасневший лекарь.

Раньше он часто меня так называл, но после того, как я стала наложницей, я ни разу не слышала такого обращения. И сейчас его голос прозвучал немного странно. Мэйчжуан почему-то нахмурилась, но ничего не сказала. Вэнь Шичу, не обратив на нее никакого внимания, произнес:

– Береги себя. Как только появится возможность, я тебя навещу.

Но я покачала головой:

– Когда входишь в храм Ганьлу, теряешь связь с внешним миром. У нас не получится встретиться, но если хотите мне помочь, то лучше позаботьтесь о принцессе и моей подруге. Это все, чего я желаю.

Его глаза наполнились неизмеримой печалью.

В этот момент Цзиньси потянула меня за рукав и тихонько сказала:

– Нужно заканчивать разговор.

Я кивнула и, собравшись с духом, велела извозчику трогать.

Мэйчжуан и Вэнь Шичу остались позади под моросящим дождем. Они глядели вслед повозке до тех пор, пока мы не исчезли из виду. Это был последний теплый образ, который остался в моей памяти после четырех лет во дворце.

Впереди открытые врата, позади до боли знакомые красные стены. Я наконец покидала роскошный, но пугающий императорский гарем.

Опустив занавеску, я с грустью улыбнулась.