Эту ночь Сюаньлин провел во дворце Мисю, резиденции фэй Хуа. Вернув ей прежнее положение, он вновь начал посещать ее покои и жаловать подарки, но о былой благосклонности речи не шло.

Я не придавала особого значения тому, насколько хорошо император относился к горделивой наложнице, потому что знала, что фэй Хуа и стоящие за ней люди стали саднящей занозой в сердце Сюаньлина, от которой он жаждет избавиться раз и навсегда. Несведущим людям могло показаться, что она наслаждается зенитом своей славы, но на самом деле близился ее закат.

Поэтому я терпеливо относилась к выходкам фэй Хуа. Как бы дерзко она ни обращалась со мной на людях, я строго соблюдала правила этикета и смиренно подавляла вспышки гнева.

Со временем я обнаружила, что чем дольше ты ненавидишь, тем сдержаннее становишься.

Однажды рано утром, когда я только переоделась и уселась перед зеркалом, я услышала позади себя шорох и обернулась. За моей спиной стоял Сюаньлин. Он смотрел на меня и улыбался. У меня невольно вырвалось:

– Ваше Величество, вы всегда так тихо заходите! Неужели вам нравится пугать своих наложниц?

– Просто твой император знает, что по утрам ты слегка рассеянная и не терпишь громких звуков, потому что они тебя нервируют.

Услышав, что он помнит о столь незначительных вещах, я ощутила прилив нежности и уже спокойнее спросила:

– Ваше Величество, что привело вас ко мне в столь ранний час? Я еще даже не умылась и не накрасилась. В таком виде не подобает встречать императора.

– Ты прихорашивайся, а я посижу рядом и посмотрю.

Сюаньлин сел на кровать и, опершись о резную спинку, одарил меня ласковой улыбкой. Я улыбнулась в ответ и повернулась к зеркалу, больше не обращая внимания на его присутствие. Припудрив лицо, я нарумянила щеки и взялась за черную тушь. Обычно мне не требовался яркий макияж: хватало лишь нарисовать брови и слегка подкрасить губы.

Наблюдая за мной, император рассмеялся:

– Я часто видел, как красятся другие женщины. Сначала у них одно лицо, а потом совсем другое, словно передо мной два разных человека.

– Это же чудесно! – я улыбнулась, глядя на свое отражение. – Вместо одной красавицы вы получаете сразу двух, и вы всегда окружены прекрасными женщинами.

Император подпер подбородок рукой и со всей серьезностью произнес:

– А ты считаешь «пудру и румяна грязью, что пачкает твое лицо. Лишь брови подведя, спешишь навстречу государю»[27].

– В этих строках превозносится красота госпожи Го. Я недостойна такого сравнения, – я прикрыла рот ладонью и улыбнулась. – Честно признаюсь, что мною управляет лень. Я устала каждый день проводить за туалетным столиком по несколько часов.

Собрав волосы, я завязала их в несложную прическу под названием «пучок девушки, упавшей с лошади»[28] и закрепила изящной нефритовой шпилькой, украшенной иероглифом «долголетие». Нефрит символизировал мягкий характер, а белый цвет – благородство и простоту. Подобные украшения идеально подходили для будничных дней. Я не стала ярко краситься и выбирать вычурные украшения не потому, что хотела угодить Сюаньлину, а потому что собиралась навестить Мэйчжуан. В последнее время она одевалась очень скромно. Если я явлюсь к ней в броском наряде, это ранит ее чувства, хотя она ничего не скажет.

Император не отводил от меня взгляда. Он о чем-то задумался, а потом вдруг позвал меня по имени:

– Хуаньхуань.

– А? – тихонько откликнулась я и подала знак служанкам удалиться. – Вы что-то хотели сказать?

Император молча поднялся и подошел ко мне. Я поняла его намерения только тогда, когда он взял в руки кисточку для бровей.

– Ох, я чуть не забыла, что Сылану нравится рисовать «синеву далеких гор», – с улыбкой сказала я.

Он искусно водил кистью, время от времени заглядывая мне в глаза. Сквозь серьезность в его взгляде проступали радость, нежность и едва уловимая неуверенность.

В груди разлилось приятное тепло. Точно так же я ощущала себя в дни нашего пребывания в Тайпине. Прошло уж много дней, но выражение лица Сюаньлина и глаза, наполненные любовью, оставались прежними.

– Ты совсем не меняешься, – сказал он, и его голос звучал искренне и нежно.

Я кивнула в благодарность и чуть слышно произнесла:

– Сылан, а вы помните, как нарисовать «Прелестную грушу»?

Он растерялся, замерев на пару мгновений, а потом взял другую кисть, окунул ее в лакированную коробочку с ярко-красными румянами и аккуратно вывел контур грушевого цветка у меня между бровями. Обмакнув кисточку в серебристую краску, император несколькими движениями добавил изящные тычинки.

– Разумеется, я все помню! – довольно воскликнул он, ослепительно улыбаясь.

Мое сердце вновь окутала нежность. Это было неожиданно, ведь с того времени, когда мы были счастливы, я пережила столько трудностей и горя, что мои чувства не могли остаться прежними. Но когда Сюаньлин рисовал мне брови, в его взгляде я видела искреннюю любовь, и из-за этого я не находила себе места, а на глаза наворачивались слезы. Пускай какое-то время он наказывал меня равнодушием, но, несмотря на это, он сумел сохранить частичку теплых чувств, которые испытывал раньше. Я не сильно от него отличалась: плетя интриги за его спиной, я тосковала по нашему прошлому и до сих пор не могла отказаться от его любви.

И мне, и ему было тяжело из-за возникшего отчуждения. Вспоминая о былом, я чувствовала, что оно рассеялось как белесый дым, но у нас даже сейчас оставалось нечто такое, о чем невозможно было забыть раз и навсегда.

В носу защипало, а на глазах выступили слезы. Не задумываясь, я крепко обняла Сюаньлина за талию и прижалась к его груди. В моем сердце разразилась буря из непрошеных чувств: сладких и горьких одновременно.

Император осторожно коснулся губами моего лба и, тихонько вздохнув, прошептал:

– Глупышка.

Может, я и правда веду себя глупо? Сюаньлин старше меня на целых десять лет. Когда я была девчонкой, он уже был окружен многочисленными красавицами, обворожительными и изящными, как цветы. Дурочка ли я, если для меня, несмотря на все мои хитрые планы, ценнее всего эти краткие мгновения нежности?

Сюаньлин согревал меня в своих объятиях. Сквозь легкую одежду из тонких тканей, которую надевают с наступлением весны, мы остро ощущали тепло наших тел.

Двор, видневшийся сквозь окна, был украшен распустившимися цветами, похожими на яркие разноцветные пятна на зеленом сукне. Весна окружала нас со всех сторон, подобно безбрежным водам океана.

Император ослабил объятия и, осторожно вытерев с моих щек следы от непрошеных слез, спросил:

– Все хорошо. Почему же ты плачешь?

Я улыбнулась, смахивая слезы с ресниц, и шутливо сказала:

– Слишком долго стоит сухая погода, и я подумала, что Сылан мог забыть, как прекрасны груши, омытые каплями дождя[29]. Вот я и напомнила.

Сюаньлин серьезно заглянул мне в глаза и ответил:

– Ты и правда похожа на бутон груши – такая же простая и незапятнанная.

Посмотревшись в бронзовое зеркало, я нанесла на щеки еще один слой персиковых румян, стремясь к тому, чтобы они порозовели, как окрашенные зарей облака, а затем закрепила в основании пучка позолоченный гребень, инкрустированный южными жемчужинами, чей перламутровый блеск напоминал о солнечных бликах на поверхности струящейся воды.

Сюаньлин вынул из шкатулки украшение в виде двойного цветка яблони и украсил стеклянными розоватыми бутонами основание моего пучка.

– «Волосы твои собраны в пучок, как у дворцовых дам. Стыдливо прячешь нежное лицо, но персиковую кожу и сладкий аромат не скрыть. И краска для бровей отброшена рукой, не надо рисовать, ведь брови, что вразлет, дарованы с Небес»[30].

Декламируя стихотворение, он ласково улыбался мне. Я посмотрела на него с нежностью и продолжила строки с чуть заметной улыбкой, но при этом слегка нахмурившись:

– «Не думай, что покоришь страну своей ты красотой. Надежнее женою стать того, кто тебя любит. Пока мы молоды, не упускай то время, когда мы счастье можем подарить друг другу».

Искренняя улыбка украсила лицо Сюаньлина, а в его глазах заплясали радостные огоньки. Указав на цветы яблони в моих волосах, он сказал:

– Мы с тобой молоды и проживаем самое счастливое время нашей жизни. Давай цвести вместе, как эти цветы на одной ветке.

Не знаю, то ли на меня подействовала прохлада весеннего утра, то ли холод льда, вновь сковавшего мое сердце, но мне показалось, что восторг и нежность у императора вызывает изящное стеклянное украшение, а не я сама. Ко мне его чувства не имели никакого отношения.

К тому же строки «пока мы молоды, мы счастье можем подарить друг другу» я считала лишь красивым стихотворением.

Разве можно назвать Сюаньлина моим возлюбленным? Разве сможем мы все время быть вместе, как цветы яблони? На душе стало тоскливо.

Женщины в гареме подобны очаровательным цветам в саду, и император, прогуливаясь по его дорожкам, может сорвать любой приглянувшийся ему цветок. И с ним он может делать все, что пожелает. Поэтому я не могла… я не смела поверить его словам.

В гладкой поверхности зеркала я видела его восторженное лицо. Не решаясь перечить государю, я молча склонила голову, будто соглашаясь с его словами.

Весенние пейзажи окружали дворцы, словно километры искусно вышитой парчи, отчего в зеркале отражалось не только мое лицо, но и цветы, что росли за окнами, и благодаря этому я выглядела еще прелестнее. Чуть сместив взгляд, я вновь увидела глаза Сюаньлина, горящие страстью и наполненные любовью. Мое сердце не устояло и дрогнуло.

– Давно я не слышал, как моя Хуаньхуань играет на цитре, – прошептал император, склонившись к моему уху.

Я чуть отвела голову и, мило улыбнувшись, сказала:

– Давайте сочиним песенку о «счастливых временах».

В тот же день, как только Сюаньлин покинул Танли, я поспешила к Мэйчжуан.

В полдень землю согревали ласковые лучи солнца, дул легкий ветерок, на земле лежали рассеянные тени. В переднем дворе Цуньцзюйтана никого не было, кроме Цайюэ. Она лежала на кушетке и дремала, наполовину прикрыв лицо веером из перьев. Служанка так сладко спала, что мне не хотелось ее будить, поэтому я осторожно прошла мимо, минуя пышные цветы и склонившиеся к земле ивы.

Оказавшись у входа в главный зал, я услышала доносившиеся изнутри голоса. Один из них принадлежал Вэнь Шичу. Посчитав, что невежливо входить без приглашения во время чужого разговора, я отошла в сторону и, выбрав дерево с самой густой кроной, укрылась в тени. Мне не хотелось оказаться в неловкой ситуации, если Цайюэ проснется и окликнет меня.

Я стояла напротив занавешенного легкой тканью окна, поэтому могла расслышать то, что говорили внутри.

– Госпожа, мокрота, от которой вы мучаетесь, вызвана сухим жаром, распространившимся по телу. Чтобы увлажнить внутренности, вам стоит чаще есть поздние груши. А еще лучше всяких лекарств вам помогут белые груши, сваренные с леденцовым сахаром. Вы же понимаете, что по большей части лекарства состоят из ядов и не стоит к ним привыкать? Главный ключ к укреплению тела и восстановлению жизненной энергии – ежедневная забота о здоровье.

Послышался вздох, а потом и голос Мэйчжуан, и звучал он так, словно она была на что-то обижена:

– Опять вы про груши. Я почти все время провожу в своем дворце. Здесь меня никто не видит, а вы все еще хотите, чтобы я ела груши? Да кому они нужны? Пускай сухой жар выжигает меня изнутри.

Ветер стих, на землю беззвучно опускались сорванные им лепестки. Вэнь Шичу ответил не сразу, но потом серьезно сказал:

– Кажется, вы злитесь на меня. Что ж, тогда я выпишу вам рецепт, и вы сможете заменить груши на лекарство, но принимайте его так, как будет предписано.

После долгой паузы моя подруга тяжело вздохнула. Этот вздох был таким же мимолетным и неясным, как видения во время послеобеденного сна.

Двор оставался безлюдным. Лишь я одна стояла под плакучей ивой, погрузившись в свои мысли.

Золотистый весенний свет подобно воде струился сквозь тонкие ветви и создавал на гладких камнях затейливые узоры из пятен света и тени. Во дворце стояла полная тишина. Порыв теплого ветра пронесся, касаясь щеки, и со стоящей позади старой груши с тихим шелестом облетели белые лепестки. Обычный день, обыденный разговор… Но по какой-то смутной причине на душе у меня стало неспокойно. Я замерла, не в силах сделать ни шагу.

Спустя считаные мгновения из зала послышался шорох одежд и отодвигаемых стульев. Мне не хотелось встречаться с Вэнь Шичу в присутствии подруги, и еще сильнее я боялась его внимательного взгляда. Тихонько отступив, я спряталась за цветущими кустами и деревьями. Мэйчжуан вышла проводить гостя и остановилась у арки, отделяющей внешний двор от внутреннего. Проснувшаяся Цайюэ подбежала к хозяйке и встала у нее за спиной, хотя ее взгляд еще не прояснился после сна.

Мэйчжуан улыбнулась лекарю и сказала:

– Господин Вэнь, вы сегодня так быстро уходите. Может, останетесь и выпьете со мной чаю?

Вэнь Шичу низко поклонился и вежливо ответил:

– Благодарю, госпожа, за гостеприимство, но мне нужно идти. Перед уходом я оставил в печке лекарство для матушки-гуйпинь и боюсь, что евнухи недосмотрят, и тогда оно потеряет свои целебные свойства.

Мэйчжуан слегка напряглась, но вновь через силу улыбнулась:

– Гуйпинь Синь приложила немало усилий, чтобы вырастить императорскую дочь, и лекарство для нее и правда требует особого внимания.

– Госпожа, вы неправильно поняли, – поправил ее Вэнь Шичу. – Я говорил про порошок нефритовой феи для гуйпинь Вань. Евнухи часто неуклюжи, поэтому вашему презренному слуге надо поспешить и проверить все самому.

– А я все думала, ради кого вы так спешите? А это моя сестренка Вань, – Мэйчжуан разочарованно усмехнулась. – Но ведь гуйпинь Вань пользуется благосклонностью императора и не нуждается в чудодейственном нефритовом порошке. К тому же у нее в последнее время так много гостей, они уже скоро стопчут порог ее дворца. Даже я, будучи ей как старшая сестра, стараюсь не навещать ее, дабы избежать неловкости. Мне удивительно видеть, как простой придворный лекарь так старается сделать красивую девушку еще краше. Это ведь излишне, как добавлять узоры на уже вышитую парчу.

Меня поразили колкие и язвительные слова подруги. Неужели она настолько разозлилась, узнав от старой императрицы, что именно я предложила вернуть фэй Хуа на прежнее место?

Вэнь Шичу выглядел удивленным:

– Почему вы так говорите, госпожа?

Мэйчжуан поняла, что сказала что-то не то, а увидев лицо лекаря, и вовсе пожалела о своих словах. Она перестала хмуриться и с легкой улыбкой произнесла:

– В последнее время я стала немного раздражительной и потому ненароком вас обидела. Но это всего лишь глупые и необдуманные слова. Я хотела сказать, что новые узоры на уже расшитой парче никто и не заметит, а вот за уголь, присланный в снегопад, каждый будет искренне благодарен. Господин лекарь, прошу понять меня и простить за грубость.

– Врачебные советы и приготовление лекарств – это такие же обязанности вашего презренного слуги, как и проверка пульса и постановка диагноза. Я не против того, чтобы наносить на парчу новые узоры, но очень надеюсь, что ни вы, ни матушка-гуйпинь никогда не окажетесь в столь сложной ситуации, когда мне придется посылать вам уголь.

Было видно, что Вэнь Шичу говорит от всего сердца. Его искренность поразила Мэйчжуан, а меня по-настоящему тронула. Хотя я и не могла похвалить старого знакомого за то, что он порой поступал опрометчиво, поддавался чувствам и терял самообладание. Но я считала его теплое отношение ко мне и искреннюю заботу о Мэйчжуан редким, а потому очень ценным сокровищем, которое повезло найти во дворце, чьи обитатели могли с утра встретить тебя теплыми улыбками, а к вечеру обдать холодом равнодушных глаз.

Моя подруга выдержала паузу, а потом скромно сказала:

– Надеюсь, господин Вэнь будет одинаково относиться и ко мне, и к сестренке Вань и каждую из нас в равной мере одарит своей заботой, никого не обделяя.

Лекарь поклонился и вежливо ответил:

– И гуйпинь, и вы – мои госпожи, и я все свои силы и умения использую для того, чтобы вы чувствовали мою заботу. Я буду служить вам всем сердцем. У вашего скромного слуги никогда не было других мыслей и желаний.

Последняя фраза застала Мэйчжуан врасплох. Она ошарашенно замерла, а затем холодно сказала:

– Цайюэ вас проводит. Берегите себя, лекарь Вэнь.

Когда Вэнь Шичу и служанка удалились, Мэйчжуан безвольно опустила руки и застыла подобно изваянию.

Увидев ее в таком состоянии, я поймала себя на пугающей мысли: «Неужели она…», но тут же себя остановила.

«Такого не может быть, единственное, чего сейчас желает Мэйчжуан, это свержение наложницы Хуа. Моя подруга всегда знала, чего хочет и чего может добиться. Она бы не стала так глупо себя вести. Скорее всего, она злится из-за того, что я предложила вернуть Хуа ее высокое положение при дворе».

Успокоив себя подобными мыслями, я оправила одежду и вышла из-за цветущего кустарника, делая вид, что только что подошла.

– Сестрица, почему ты стоишь на ветру? – спросила я. – Будет плохо, если ты заболеешь.

Мэйчжуан подняла глаза, но, увидев меня, нахмурилась.

– Сестренка, что ты делаешь в этом позабытом всеми месте? Разве ты не должна развлекать императора?

От ее слов и тона, которым они были сказаны, на душе стало тревожно. Шагнув вперед, я ухватилась за ее рукав и тихонько сказала:

– Сестрица, не злись на меня, пожалуйста. Я хотела с тобой поговорить. Прошу, выслушай.

Подруга поднялась по ступенькам дворца и медленно проговорила:

– Я устала и хочу прилечь. После дневного сна мне надо будет навестить вдовствующую императрицу. Ступай к себе.

Волнение в душе становилось все сильнее. Сжав ее ладонь, я взмолилась:

– Прошу тебя, дай мне несколько минут. Ты можешь на меня злиться, но давай поговорим. Неужели наша прежняя дружба для тебя ничего не значит?

Мэйчжуан вздохнула и, покосившись на меня, сказала:

– Пошли.

Мы подошли к той самой кушетке, на которой совсем недавно дремала Цайюэ. Отодвинув позабытый служанкой веер, Мэйчжуан села и пригласила меня занять место рядом. Какое-то время мы молчали, пока я не решила нарушить гнетущую тишину:

– Сестрица, а почему у тебя во дворце больше никого нет? Куда подевались все служанки?

Моя подруга старательно отводила взгляд и смотрела в сторону.

– Сегодня выдают летнюю одежду, и я послала всех в Министерство двора, чтобы они ее забрали. – Усмехнувшись, Мэйчжуан добавила: – Мне не сравниться с тобой, ведь твой дворец всегда полон, в том числе и гостей, которые стремятся навестить тебя. Даже твоим слугам не нужно утруждаться, ведь евнух Цзян, управляющий из Министерства двора, лично привозит для них одежду.

Я стыдливо опустила глаза и сказала:

– Я ведь знаю, что тебя не волнует благосклонность императора. Ты так говоришь только из-за наложницы Хуа. Послушай, у меня не было иного выбора. Сама подумай, разве станет человек в здравом уме поддерживать врага, убившего его ребенка? Станет помогать ему взбираться на вершину власти? Пойми, если бы не сложившиеся обстоятельства, я бы не стала так поступать. Для тебя ее благополучие невыносимо, но я пострадала от ее рук не меньше. Думаешь, я не переживаю из-за этого?

Мэйчжуан не осталась равнодушной к моим словам. Она с надеждой посмотрела на меня и спросила:

– Тогда зачем ты это сделала?

Слова застряли у меня в горле. Могла ли я назвать ей истинную причину? В конце концов, это вопрос государственной политики. Что сделает Сюаньлин, если узнает, что я рассказала подруге то, что следовало хранить в тайне? Сможет ли Мэйчжуан сдержаться, узнав, почему император вновь благоволит фэй Хуа? Если она вспылит, найдется ли тот, кто сможет ее остановить? Сможет ли наложница Хуа не возненавидеть Сюаньлина, если узнает, почему он вернул ее ко двору и кто настоящий виновник ее выкидыша и бесплодия? Боюсь, что ее вспыльчивый характер неминуемо ускорит тот день, когда император и клан Мужун станут непримиримыми врагами.

После долгих колебаний и размышлений я все-таки решила скрыть правду и сказала:

– Сестрица, подумай о том, что если бы Мужун Шилань не восстановила свое прежнее положение сейчас, то в будущем она могла бы возвыситься еще сильнее, ведь ситуация при дворе меняется непредсказуемо. Лучше пусть она будет фэй, чем снова получит ранг фужэнь. Даже если тебе благоволит сама тайхоу, боюсь, это не поможет тебе в будущем встать на пути у фэй Хуа.

Во взгляде Мэйчжуан появилось недоумение.

– Разве то, что сейчас она стала фэй, не ускорит ее возвышение до фужэнь? – нетерпеливо спросила она.

Я хотела ответить, но подруга махнула рукой, останавливая меня.

– Все, хватит. У тебя всегда на все были свои причины, которые я никогда не понимала. Наш разговор – пустая трата времени. – Мэйчжуан помолчала, а потом, нахмурившись, с подозрением спросила: – А может, ты, видя, какой властью обладают принц Жунаня и клан Мужун, используешь фэй Хуа, чтобы добиться их расположения?

Как же было обидно и больно слышать такие слова от лучшей подруги!

– Сестрица, неужели ты считаешь свою Хуань-эр настолько жалкой? Не думай, что я забыла, как в тот злосчастный день потеряла свое нерожденное дитя!

Мэйчжуан посмотрела на меня с сочувствием. Краем глаза я заметила, как дернулась ее рука, словно она хотела обнять меня и утешить, но, поколебавшись, она этого не сделала.

Когда Мэйчжуан вновь заговорила, она смотрела куда угодно, но только не на меня:

– Хуань-эр, мы ведь знаем друг друга с детства. Я никогда не отличалась большим умом, в отличие от тебя, да и красавицей меня не назвать, поэтому я решила сделать своей сильной стороной нравственные качества и стать мудрой и добродетельной женщиной. Ты училась танцевать, а я играла на цитре, и в этом мы были равны. Когда мы с тобой вошли во дворец, мы всегда поддерживали друг друга. Пускай император мне больше не благоволит, но я никогда не обижалась на тебя из-за этого, – подруга резко повернулась ко мне, и на ее губах появилась странная улыбка. – Сама не знаю почему, но теперь каждый раз, когда я на тебя смотрю, меня не покидает чувство, что мы с тобой слишком разные. Тебе благоволит государь, тобою восхищается лекарь Вэнь, невестка посещает тебя почти каждый день, твой старший брат завоевал уважение императора. Ты можешь этим гордиться, – ее голос становился все тише и тише, пока не слился со свистом ветра. – А у меня нет ничего, чем бы я гордилась.

Мы обе молчали, глядя на старую грушу. Деревце, усыпанное ароматными цветами, напоминало статуэтку из белого нефрита. Груша была воплощением весенней красоты и издалека напоминала застывшее на одном месте облачко. Весна была прекрасна: в ясном небе светило золотистое солнце, повсюду распускались цветы, пели птицы. Звонкое щебетание ласточек походило на щелканье ножниц, а нежные переливы камышовок напоминали шелковые нити, сплетающиеся в причудливый узор на фоне голубого небосклона. Но в такой момент нас не радовала даже весна.

Мэйчжуан полностью пропиталась горечью одиночества. Оно звучало в ее голосе, виднелось в глазах, проглядывало сквозь улыбку.

Я никак не могла подобрать подходящих слов. Мы сидели так же близко, как часто бывало в детстве. Помню, как мы складывали бумажные кораблики и запускали в ручеек. Вода тогда была чистейшей, цвета неба. Мэйчжуан брала меня за руку, мы вместе опускали кораблики на воду.

– Кормилица говорила, если кораблик уплывет далеко, значит и муж будет издалека, – сказала тогда подруга. – А если уплывет недалеко, значит, выйдешь замуж за соседа.

Я тогда хихикнула и в шутку ткнула пальцем ее щеку:

– Сестрица Мэй, а ты бесстыдница! Только о мужьях и думаешь!

Она ничуть не смутилась и не рассердилась, а просто сказала:

– Хуань-эр, я хочу, чтобы наши кораблики всегда плыли рядом, чтобы мы вышли замуж за мужчин из соседних домов, а еще лучше – за братьев. Тогда мы всегда будем вместе, прямо как сейчас.

Подруга говорила так серьезно, что я перестала смеяться, но тишина длилась недолго. Я задорно улыбнулась и ответила:

– Зачем выходить замуж за чужих братьев? Сестренка, ты же можешь стать частью нашей семьи, если станешь моей невесткой!

Мэйчжуан задумалась, склонив голову, но вскоре нахмурилась и сказала:

– Если я выйду замуж за братца Хэна, а ты выйдешь за кого-то из другой семьи, мы не сможем жить в одном доме.

Сцены из нашего детства промелькнули в моей голове яркими вспышками счастливых воспоминаний. На глазах выступили слезы. Я никогда не забывала, как мы были близки, но сейчас, хотя Мэйчжуан и сидела рядом, мне казалось, что между нами возникла непреодолимая пропасть.

Весна была теплой, но сердце обволакивал холод.

– Сестрица, ты намеренно меня отталкиваешь? – с грустью спросила я.

Мэйчжуан долго молчала, а потом покачала головой и ответила:

– Я никого не отталкиваю. Просто все хорошее когда-нибудь заканчивается. – Она снова отвернулась и закрыла глаза. – Возвращайся в свой дворец и больше не приходи сюда, если нет особой нужды.

Я ничего не могла поделать. Только лишь прошептала, отвернувшись:

– Когда-нибудь ты меня поймешь.

– Возможно, – подруга посмотрела на небо. – Я многое понимаю, но столько же мне не дано понять.

На душе стало так горько, будто я разжевала корень коптиса, от горечи которого немеет язык.

Я поднялась и направилась к воротам, где вспомнила о еще одной важной вещи. С моей стороны это было дерзко, но никто, кроме меня, не решится сказать об этом моей подруге.

– Сестрица, прости меня за резкие слова, – начала я, посмотрев на Мэйчжуан, – но некоторым чувствам не место в императорском дворце. К примеру, чувствам к другим мужчинам.

У Мэйчжуан дрогнули веки, словно их опалило огнем. Она пристально посмотрела на меня, а через пару мгновений улыбнулась.

– Я не глупая и не наивная девчонка! Прибереги свои советы для императорского лекаря, господина Вэня. Мне они ни к чему.

Она говорила так убедительно, что на душе у меня сразу стало спокойнее.

– Вот и славно. Сестрица, раз ты не хочешь, чтобы я тебя беспокоила, я вернусь только тогда, когда добьюсь своей истинной цели.

Мэйчжуан повернулась ко мне спиной и больше не оборачивалась.

Печаль наполнила мое сердце. Юбка, волочившаяся по опавшим лепесткам груши, оставила след, похожий на слезу. Выходя из Цуньцзюйтана, я понимала, что еще долго не смогу вновь переступить его порог.

Ворота закрылись за моей спиной с тихим скрипом. Я больше не могла держать себя в руках, и слезы ручейками побежали по моим щекам.