Тюремная камера, в которую меня приволокли, маленькая и холодная, с одним небольшим окном с решеткой в двери.

Приковав меня за лодыжки к стене, охранники оставляют меня одну, и я нахожу облегчение даже в том, чтобы просто посидеть неподвижно.

Я прижимаюсь спиной к стене, положив голову на колени, и рядом со мной появляется Рувен.

– Они не знают что ты колдунья, – говорит он.

– Что? – Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него.

– Они не знают, что ты колдунья, – повторяет Рувен. – Есть несколько способов сдержать нашу силу, но этот проклятый ошейник – не один из них. Он лишь отрезает тебя от бога, с которым ты заключила договор. Но, к сожалению, ты, кажется, реагируешь на него гораздо хуже, чем остальные.

– О! – восклицаю я.

Я понимаю, что он говорит что-то важное, что должно вызывать у меня беспокойство, однако мои мысли продолжают ускользать от меня, как трещины между камнями. Заметив это, Рувен стонет, а затем обхватывает мою шею сзади своими холодными руками, прижимая кончики больших пальцев к впадинам за ушами.

– Я не буду за это извиняться, – говорит он, и в мою голову, словно блестящим потоком, вторгается колдовская сила.

Она рассеивает холодный туман в моем сознании, который появился там из-за ошейника анафемы. Рувен отступает, позволяя мне выпрямиться. Когда я прихожу в себя, то понимаю, что задыхаюсь.

Это похоже на те случаи, когда он использовал мою силу в своих целях, только хуже и больнее. Мой разум словно кровоточит от глубоких царапин, а чуть ниже ключиц я чувствую боль. Вернее, жжение…

В панике я понимаю, что медальон, в котором хранится моя реликвия, становится все горячее и горячее. Несколько мгновений я вожусь с застежкой, пытаясь снять золотое украшение, обжигающее мою кожу, но потом сдаюсь и просто рву цепочку.

Медальон падает и катится по полу, а его золотая поверхность сначала светится тускло-красным светом, а затем начинает пузыриться. Я в ужасе смотрю на медальон, гадая, не расплавится ли он, но вместо этого он, будто горящая плоть, покрывается темными пятнами (на ум мне приходит только это сравнение), пока не превращается в маленькую кучку пепла.

– Ну… – произносит Рувен после некоторого молчания, в течение которого мы оба смотрели на пепел, оставшийся от моей реликвии. – За это я могу извиниться.

– Не надо, – качаю я головой. – Мне лучше. – Прилив колдовства, прояснивший мой разум, стих, но ужасный туман не вернулся. – Это ожерелье было выковано не для членов королевского дома и не для колдунов. Возможно, поэтому я так плохо на него отреагировала.

Я все еще колдунья, но теперь без реликвии и, следовательно, без силы. Ошейник анафемы больше не одурманивает мой разум, но у меня нет возможности сбежать.

Да и куда я могу пойти?

Араунн теперь мне не поможет. Я не знаю, пытался ли он, как обещал, убедить Имваду в сомнительности ее действий или просто обличил меня как предательницу, но это неважно, ведь теперь она знает, что это я исцеляла святых, а Араунн мне этого не простит. Как не простит ни одно истинное дитя королевского дома.

Скорее всего, мне смог бы оказать помощь премьер-министр, но Имвада наверняка уже послала людей, чтобы арестовать его. Он освободит меня утром лишь в том случае, если начал свою революцию, как только я покинула его дом.

И у меня нет возможности узнать, есть ли в этом королевстве кто-то еще, у кого хватит сил и желания заступиться за меня перед королевой Имвадой.

Вздохнув, я переворачиваюсь на бок и кладу голову на руки.

– Ты собираешься спать? – спрашивает Рувен резким голосом. – Просто спать?

– А что еще я могу сделать? – зеваю я. – Прокусить цепи?

Я не могу колдовать и не могу просить богов о чуде. Возможно, я очень глупа или просто очень устала, однако после нескольких месяцев, полных множества отчаянных попыток, неудач и новых попыток повлиять на происходящее, мне очень приятно оказаться втянутой в катастрофу, с которой я абсолютно ничего не могу поделать.

– Они наверняка убьют тебя, – нетерпеливо говорит Рувен.

– Я знаю, но паниковать буду утром, – говорю я, поднимая на него взгляд. – Посиди со мной, пожалуйста.

Он возмущенно фыркает, но затем садится рядом со мной и кладет свою прохладную ладонь на мое плечо.

– Тогда спи, – говорит он. – Я подежурю.

* * *

Вопреки моим ожиданиям, утром меня не сковывает паника. Зато беспокойство, страх, темнота и усталость окутали меня, как толстые одеяла.

Мне страшно.

Я не хочу умирать, так же как и оставаться в заточении, и теперь моя беспомощность уже не кажется мне такой утешительной. Я чувствую себя крошечной потерянной куклой, унесенной огромным темным течением.

Мне хотелось бы снова услышать Мор-Иву, которая наверняка рассвирепела бы и потребовала объяснить – почему все, кто прикасался ко мне, до сих пор живы. Даже несмотря на это, я по ней скучаю.

И все становится только хуже, когда меня приходят навестить Араунн и Вария.

Араунн первым входит в камеру и, бросившись ко мне, заключает в объятия.

– Лия, – отчаянно шепчет он мне в плечо. – Мне так жаль! Я говорил матушке, что ты не мятежница. Что ты отказалась слушать премьер-министра и не можешь быть отступницей, которая, как утверждает матушка, исцеляет святых. Я говорил ей, что с таким количеством врагов ей стоит быть очень осторожной. Обещаю, мы вытащим тебя отсюда.

Сначала я чувствую, как расслабляюсь в его объятиях, но затем замираю. Он все еще думает, что я невиновна, что я верная, благочестивая девушка, которая никогда не грешила, и чувство вины внезапно становится настолько сильным, что я не могу его выдержать хотя бы еще одно мгновение.

– Араунн, – говорю я, разрывая его объятия. – Араунн, послушай меня.

Он смотрит на меня с вниманием и доверием, и меня пронзает ненависть к самой себе.

– Я действительно отступница, – говорю я тихо, но очень четко. – Последние три недели я провела, исцеляя людей от святости, и ни о чем не жалею. Мне жаль только, что ты и твоя мать не послушали меня.

– Что? – Араунн ошеломлен.

Слишком поздно я понимаю, что, возможно, дала им доказательства вины премьер-министра, чего делать не следовало, но тут Вария, стоящая у двери, говорит:

– Похоже, матушка выбрала удачное время для ареста половины парламента.

Половины парламента.

У меня кружится голова.

Это гораздо больше, чем моя личная измена или заговор премьер-министра. Имвада пытается завоевать Рунахию и, похоже, побеждает.

– Скажи мне вот что, – говорит Вария. – У тебя вообще был договор с Мор-Ивой или от начала до конца это было колдовство?

– Ты не видела моих рук? – обращаюсь к ней я.

– Колдовство способно на многое, – холодно отвечает Вария, и Араунн с ужасом вздрагивает.

– Нет, – говорю я, чувствуя, как саднит мое горло. – У меня был с ней договор, пока твоя мать не забрала его – Я жестом показываю на ожерелье анафемы, сковывающее мое горло, стараясь не прикасаться к металлу. – Я не знала, что такое возможно.

– Правда? – спрашивает Вария с любопытством. – А ты не думала, что, возможно, кто-то в королевской семье мог бы выражать несогласие.

– Это не шутка Вария! – оглядывается на нее Араунн.

– Конечно же, нет, – резко отвечает Вария. – Твоя суженая – предательница и отступница и умрет за это. Матушка была совершенно серьезна в этом вопросе.

Меня захлестывает волна тошнотворного страха. Я не хочу умирать.

– Лия, – говорит Араунн, снова поворачиваясь ко мне. – Пожалуйста! Я не знаю, почему ты говоришь такие вещи и не могу поверить, что ты действительно виновна. Я знаю, что все не так просто. Скажи мне правду, и я обещаю, что тебе помогу.

«Он не верит мне», – с отчаянием понимаю я.

Араунн все еще любит меня, но, попытавшись меня спасти, возможно, погибнет сам.

Я вспоминаю историю, рассказанную мне Варией, о собаке, которая однажды набросилась на него.

«По крайней мере, – мрачно думаю я. – Я знаю, что нужно сделать, чтобы заставить его отказаться от меня».

– Правда в том, – говорю я медленно и четко, – что я посмотрела в лица богов и возненавидела их за их дела. Если бы я могла, я лишила бы твою мать трона. И я никогда тебя не любила.

Араунн смотрит на меня, широко раскрыв глаза, а затем поворачивается и выбегает из камеры, захлопнув за собой дверь.

– Ну вот, теперь ты еще и разбила сердце моему брату, – говорит Вария, поставив на пол корзину, которую принесла, и делает шаг вперед.

– Я… – Мой голос срывается на всхлипы, и я прижимаю руку ко рту.

– О, конечно, я одобряю ту ложь, что ты сказала ему, – говорит Вария. – Ведь иногда ложь – единственный способ защитить кого-то. – Она оценивающе смотрит на меня сверху вниз. – Но ты ведь действительно отступница?

– Да, – лепечу я правду, ненавидя себя за то, что готова разрыдаться.

Но я действительно никогда не любила Араунна. По крайней мере, не так, как он любил меня. И все же теперь я жалею, что прогнала его.

– Я надеялась, что ты не виновна хотя бы в одном преступлении, – говорит Вария. – Но я знала, что, скорее всего, мои ожидания ошибочны, – пожимает она плечами. – Служить богам просто отвратительно, и немногие способны это вынести.

– Но почему мы должны это терпеть? – взрываюсь я. – Почему любовь к богам должна быть именно… такой?

– Нам всем хотелось бы это знать, – с горечью говорит Вария. – Но что есть, то есть. Для нас это единственный способ выжить.

Я хочу возразить ей, но знаю, что Вария не станет меня слушать. Поэтому меняю тему:

– Королева сказала что-то о великом жертвоприношении.

– Да, – кивает Вария. – Она планировала его почти с самого нашего пробуждения и сказала об этом мне и Араунну, как только мы вернулись из королевского путешествия. Но решила, что лучше повременить и не рассказывать об этом тебе. Она планировала, согласно традиции, бросить среди нас троих жребий. Но теперь, когда она знает, что ты предательница, – губы Варии искривляются в невеселой улыбке, – ты получаешь эту честь.

– Но что это? – спрашиваю я.

С тех пор как я проснулась сегодня утром, я ломаю голову над этим вопросом. И хотя мой разум теперь прояснился, я не могу вспомнить ничего, кроме смутных упоминаний об этом жертвоприношении в самых старых историях.

– Монахини никогда не рассказывали мне об этом.

– О, конечно, не рассказывали, – говорит Вария. – Вероятно, большинство людей были не осведомлены об этом даже в наше время. Речь идет о древней традиции, и ее вряд ли можно назвать веселой. Ты слышала что-нибудь о принце Иразауне, который так страстно молился за освобождение Рунахии от захватчиков, что умер от этого, после чего боги уничтожили земоринскую армаду?

Я киваю, потому что в детстве это была моя любимая история.

– Это был акт великого жертвоприношения. Иразаун вошел в божественное царство со своей сестрой, и она перерезала ему горло перед всеми собравшимися богами. В знак благодарности за его самопожертвование боги одарили его сестру такой удивительной силой, что она могла по своему желанию создавать кольцо бурь вокруг Рунахии. Так что ты должна понимать, почему наша мать хочет совершить еще одно жертвоприношение.

Я пытаюсь представить себе Имваду, наделенную такой же силой, и немею от ужаса. Я никогда не слышала, чтобы она говорила о своем стремлении кому-то помочь, только о врагах, которых стремится уничтожить.

– Что ж, я выполнила свой долг. И даже больше. Так что теперь я могу идти, – вздыхает Вария. – Корзинка – это любезность Араунна. Полагаю, теперь он не так сильно хочет, чтобы она тебе досталась, но ты все равно можешь насладиться тем, что внутри.

– Вария. – Я не собиралась ничего говорить, но ее имя словно срывается с моих губ. – Ты действительно думаешь, что твоя мать должна обладать такой властью? – Вария останавливается в дверях и оглядывается. – Как ты думаешь, она использует ее во благо?

– Нет, – тихо говорит Вария. – Но те, кто ополчился против нее, тоже плохие люди. Если не хуже. Так что, в соответствии с обычаями королевской семьи, я просто отойду в сторону и буду ждать своего часа. Таков обычай нашей семьи. – Внезапно на ее лице я замечаю печаль. – Мне действительно хотелось, чтобы ты поняла наши обычаи.

Затем она уходит, а я продолжаю смотреть на закрытую дверь, ощущая себя полностью измученной и испуганной.

Получив такую власть, Имвада будет управлять страной совершенно безжалостно. Что же станет с Джарин, Анабекхой и Колдреном? Со всеми бывшими святыми, которые приходили ко мне за исцелением, и семьями, которые их ко мне приводили?

Я мечтала лишь об одном: восстановить старые порядки и научить людей поклонению богам. Но даже до того, как я начала сомневаться в богах, я явно не хотела, чтобы все происходило таким образом.

– Тогда ты должна остановить это, – говорит Рувен.

– Если ты не заметил, я в темнице, – горячо отвечаю я. – Что я могу сделать?

– Они собираются забрать тебя в царство богов, – напоминает мне Рувен. – А для этого им придется снять с тебя ожерелье. Конечно, они свяжут тебя, будут угрожать и полагаться на силу своих собственных договоров с богами, но и у тебя есть договор с Ножом богов. К тому же даже без реликвии ты остаешься колдуньей.

– И? – спрашиваю я, зная, что он собирается сказать, и страшась этого.

– Убей их, – тихо говорит Рувен. – А затем откажись от своего договора с Мор-Ивой. Покончи с этой порочной связью между человечеством и богами раз и навсегда.

Я прижимаюсь к стене и смотрю на Рувена, нависшего надо мной. В моей памяти мелькают воспоминания о той первой ночи, когда его сила впечатала меня в стену дворца и я поняла, что смогу использовать его одиночество против него самого. Даже тогда я уже принадлежала Мор-Иве и теперь скажу Рувену то же, что уже сказала своей богине.

– Я больше не хочу убивать.

– Твоя любимая королевская семья не испытывает никаких угрызений совести.

– Именно поэтому я остановлю их, если смогу, – резко говорю я. – Но я не превращусь в них и не отрекусь от богов.

– Ты все еще надеешься на возвращение в свой любимый монастырь? – язвительно спрашивает Рувен.

– Нет, – тихо говорю я, качая головой. – То, что боги делают сейчас, и то, как они создают святых, – это неправильно. Разумеется, этому нужно положить конец, но я не могу отречься от них.

– Все еще? Даже сейчас? – Рувен кипит от ярости. – Какой жестокостью нужно обладать, чтобы разрушить твое идиотское обожание?

Я сглатываю, вспоминая, каким тускло-красным стало небо от гнева Сарриэла и мучительный страх Мириякхель. В то же время я сохранила в памяти и больных детей, которых исцеляли золотые руки Араунна, и приговор Мор-Ивы, упокоивший призрак Ярехи. Я помню, как смотрела на портрет Нин-Анны и во мне поднималось отчаянное желание помочь всем вокруг.

– Ты был прав, – говорю я. – Боги чудовищны. Но они прекрасные чудовища. – Я смотрю ему в глаза, желая и умоляя, чтобы он понял. – И я люблю их, как люблю тебя.

Сначала Рувен сдавлено стонет, а затем, громко смеясь, опускается на колени.

– О, моя маленькая святая, – шепчет он, сжимая руками мои волосы. – Что же мы сделали друг с другом?

Я опускаюсь на пол рядом с ним и касаюсь лица Рувена, ощущая его призрачную прохладу.

– Мы любили. По крайней мере, мы любили.

* * *

Позже в тот же день навестить меня приходит Джарин. Ей не разрешается закрывать дверь, как Варии и Араунну, но меня удивляет сам факт того, что ей разрешили сюда прийти. На самом деле, когда я вижу ее, первой моей мыслью становится шок от предположения, что ее тоже арестовали, но затем она останавливается в шаге от меня и, сцепив руки за спиной, говорит:

– Я ничего им не говорила. У вас нет причин мне верить, но я клянусь, что ничего не говорила.

– Я знаю, что ты этого не делала, – так же тихо говорю я, поднимаясь ей навстречу и чувствуя, как в меня проникает отчаянное облегчение. – А Анабекха…

– Насколько я знаю, с ней все в порядке. У этого викария более обширные связи, чем мы думали, и он может защитить ее даже сейчас.

– А с тобой все будет в порядке? – спрашиваю я.

В конце концов, Джарин работала на жену премьер-министра.

– Но я ведь не арестована, – пожимает она плечами. – И моя бывшая хозяйка тоже слишком важная персона в своем государстве. Думаю, ее отправят обратно и, скорее всего, я поеду с ней, – улыбается она. – Полагаю, страна, полная атеистов, не может быть хуже Рунахии.

Я киваю.

Скорее всего, изгнание – это плохая новость для Джарин, но, вероятно, все это к лучшему. Особенно если Имвада добьется успехов в своем великом жертвоприношении.

– Не могла бы ты передать Анабекхе последнее послание от меня? – спрашиваю я. – Если это опасно, то делать этого не нужно, но, если сможешь, передай ей, что я говорю ей спасибо и молюсь, чтобы она еще много лет служила Нин-Анне.

– Обязательно передам, – кивает Джарин.

– Спасибо тебе.

– Знаете, Джарин – это не мое настоящее имя, – через мгновение говорит она. – Во мне нет ни капли земоринской крови. Просто моя госпожа решила, что так звучит более элегантно.

– Я не удивлена, – говорю я, немного озадаченная сменой темы, а Джарин протягивает руку вперед и обхватывает своими пальцами мои ладони.

– Имя, под которым меня крестили, – Мария. В честь женщины, ставшей матерью нашего бога, – улыбается она. – Я хотела, чтобы вы знали.

Это не только прощальный подарок от девушки, но, более того, это акт доверия.

Джарин… нет, Мария разделяет со мной что-то, что свято хранила. Она уверена, что ее секрет не будет воспринят мною с пренебрежением.

Я сжимаю ее руки и думаю, что, даже если я умру, я хотя бы сделаю что-то хорошее. По крайней мере, у меня появились друзья. По крайней мере, хоть кто-то будет рад, что когда-то я жила на этом свете.

– Спасибо тебе Мария, – шепчу я.