Два дня спустя, на закате, охранники выводят меня из камеры для великого жертвоприношения.

Я предполагала, что к месту казни меня, словно преступницу, повезут по улицам в телеге, как в старые времена, но вместо этого меня сажают в карету с задернутыми шторами. Очевидно, намерение казнить меня не предавалось публичной огласке, потому что Имвада еще не обрела желаемой власти. Все еще есть люди, которые считают меня героиней или, по крайней мере, которым не понравится идея о великом жертвоприношении.

Я понимаю, что карета движется вперед, и думаю о том, как бы попытаться отодвинуть занавески или открыть дверь, но по обе стороны от меня сидят охранники, и я не знаю, какова вероятность, что меня сможет увидеть какой-то прохожий прежде, чем они меня усмирят. И даже если меня кто-то заметит, что сможет сделать один человек? Для того чтобы остановить экипаж, потребуется целая разъяренная толпа, а у меня нет возможности ее расшевелить.

Я представляю себе, как бы сложились обстоятельства, если бы я была более сообразительной и попросила бы Джарин помочь мне бежать. Возможно, она рассказала бы Анабекхе о готовящимся жертвоприношении, а Колдрен воспользовался бы своими связями в соборе, чтобы узнать, когда оно состоится. Затем в назначенный день Анабекха с помощью божественных чудес созвала бы толпу, чтобы рассказать им о том, что происходит, и весь город бросился бы меня спасать.

– Но ты этого не сделала, – мягко говорит Рувен. – Значит, тебя не спасут.

Он сидит напротив меня так, что я могу смотреть на него с укором.

«Спасибо за утешение».

– Все эти годы во дворце я поступал точно так же, – вздыхает он. – Фантазировал о том, что я мог бы поступить иначе. Возможно, существовал более подходящий способ использовать заклинание, не загоняя себя в ловушку. Фантазии – это неплохое времяпрепровождение, когда твоя судьба предрешена. А твоя еще нет. – Он наклоняется вперед, и его голос пылает яростью. – Еще нет.

Я закрываю глаза.

Еще нет.

Я еще не в царстве богов и поэтому не обязана принимать никаких решений, но скоро избежать этого будет невозможно.

Мне не хочется нарушать данное себе обещание и снова начинать убивать, но я не могу позволить Имваде завладеть силой великого жертвоприношения. К тому же, пусть это и эгоистично, я не хочу умирать.

Когда мы добираемся до места, я тихо прошу Рувена не оставлять меня.

– Никогда, – обещает он. – Несмотря ни на что.

Мы останавливаемся у собора, и меня выводят из кареты. Все происходящее кажется мне лихорадочным сном, пародией на королевское путешествие. Я снова вхожу в святыню, но на этот раз никто не устраивает для меня пышный прием. Меня окружают лишь стражники.

Я едва успеваю взглянуть на белые колокольни, как меня уже тащат внутрь. В тесном нефе собора царит полумрак. Он освещен лишь свечами, и все, что я могу разглядеть из его знаменитой красоты, – небольшой изгиб белой каменной кладки тут, ажурный узор из сусального золота там. Однако я едва обращаю внимание на эти детали, ведь у парадных дверей собора, окруженные еще большим количеством стражников и шестью послушниками со свечами, меня ожидают Имвада, Вария и Араунн. Они одеты в старинные платья и костюмы, украшенные сверкающей золотой и серебряной вышивкой. В то время как на мне все еще моя засаленная ночная рубашка, и мне ужасно стыдно за это, даже при тусклом свете.

Имвада оглядывает меня с ног до головы, но ничего не говорит, Араунн даже не смотрит в мою сторону, а на лице Варии застыло презрительное выражение.

– Давайте начнем, – говорит Имвада низким и торжественным голосом, и мы начинаем.

Это самая странная процессия, которую я только могла себе представить. Темный пустой собор, шесть послушников, чьи голоса, воспевающие молитвы, иногда дрожат, древняя королевская семья в парадных одеждах, и стража, которая тащит меня, в одной ночной рубашке и ожерелье анафемы.

– И я, – сухо добавляет Рувен, который идет рядом со мной.

«И ты», – соглашаюсь я.

Я помню, в какой была ярости, когда он впервые последовал за мной, ведь тогда от него исходило только презрение, а теперь Рувен, колдун-еретик, служащий Магистериуму, – мое единственное утешение.

Что сказала бы матушка Уна?

Подумав об этом, я не могу удержаться от легкого смешка, но стоит ему сорваться с моих губ, как я начинаю смеяться и уже не могу остановиться. Эта ситуация вовсе не вызывает смеха, однако ее абсурдность в сочетании с попытками окружающих игнорировать мой смех лишь усиливают его.

Когда мы достигаем святилища собора, Имвада поворачивается и безо всякого предупреждения или церемоний бьет меня по лицу. Шок заглушает смех, и, переводя дыхание, я удивленно смотрю на нее.

– Тебе не понравится, что случится, если ты со смехом отправишься в царство богов, – говорит она.

«Вряд ли мне вообще понравится там оказаться», – думаю я, но ничего не говорю и не сопротивляюсь, когда они открывают маленькую священную дверь и тащат меня вниз по узкой лестнице.

Сердце этого святилища – священный огонь. Вария входит в его пламя, даже не остановившись, так же как Араунн. Он разве что вздрагивает перед тем, как войти в пламя, и оглядывается через плечо.

– Лия, – тихо говорит он, и мое сердце замирает, когда он почти встречается со мной взглядом.

– Иди, – говорит Имвада, и, не говоря больше ни слова, Араунн повинуется.

– Держите ее, – говорит Имвада, поворачиваясь ко мне лицом, будто до этого я шла самостоятельно.

Затем она тянется к моей шее и отстегивает ожерелье, а в мое сознание словно проникает яркий дневной свет. До этого я и не осознавала, как тяжела эта штука! Мое тело ощущается теперь невероятно легким, а сила Мор-Ивы снова поет в моем сознании. Но едва я успеваю подумать об этом, как уже иду, подталкиваемая сзади, и в следующее мгновение меня поглощает пламя.

Мне кажется, что я падаю в какую-то бездну и сгораю, но затем снова обретаю себя в мире богов. Это царство – дом Джуни-Акхи и Томбриэла, короля и королевы богов, владычицы солнца, дневного света, славы и триумфа, владыки луны, тьмы, звезд и мудрости. А гора, стоящая перед нами, соединяет день и ночь.

Слева от меня небо – черное, как сажа, и на нем сверкают десять тысяч звезд. Их гораздо больше, чем я когда-либо видела на земном небосклоне. Справа небо такого насыщенного лазурного цвета, каким оно никогда не бывает под настоящим солнцем. Две половины неба сходятся в разноцветной сумеречной границе, окрашенной в оттенки пурпурного, красного, золотого и кремового, а на вершине этого шва горит солнце, чье пламя чище и ближе, чем в нашем мире, и на него можно смотреть без слез. Сама гора представляет собой огромную глыбу чистейшего белого камня, упирающегося в небо, а вдоль ее склона вьется узкая лестница. Все это я успеваю заметить лишь за мгновение до того, как Вария вцепляется в меня железной хваткой и то же самое делает Имвада.

– О нет, – говорит Имвада. – Тебе некуда бежать, отступница.

«Только Рувену позволено так меня называть», – думаю я и жалею, что на мне нет ботинок, чтобы я могла хотя бы наступить королеве на ногу.

Кстати, где Рувен?

Я поворачиваю голову, но его нигде не видно. Неужели он каким-то образом остался в мире смертных? Или продолжает прятаться?

– Позволь мне предложить тебе сделку, – говорит Имвада, и, напрягаясь под ее хваткой, я отвечаю ей презрительным взглядом через плечо.

– Что ты можешь мне предложить? – спрашиваю я, не пытаясь казаться кроткой.

Потому что вежливость уже ничего не решает.

Уголком глаза я вижу, как Араунн вздрагивает от этого неуважения. Пусть он шокирован, но мне не нужно, чтобы он считал меня слишком хорошей.

– Пойдем с нами на вершину горы, – говорит Имвада. – Принеси себя в жертву, умри с честью, и все твои грехи будут прощены.

– Или?

– Или ты попытаешься сбежать, а мы будем на тебя охотиться, – жестко говорит Имвада. – И когда мы, наделенные всей мощью богов, вернемся в мир смертных, первой жертвой нашего гнева станет монастырь, который тебя воспитал.

«Я не позволю этому случиться!» – яростно думаю я, но, опуская плечи, говорю:

– Что ж, хорошо.

На что бы в итоге я ни решилась, пока что я не готова сражаться с ними и еще не настолько отчаялась, чтобы убить себя прямо сейчас. Так что единственный выход – не злить их и отсрочить время моей казни, которую они могут обернуть в свою пользу.

Но у меня есть только то время, в течение которого мы будем подниматься к вершине горы. Хотя она гораздо дальше, чем я думала.

В этом странном мире, где день и ночь слились воедино и нет возможности определить время, мы взбираемся вверх, кажется, на протяжении долгих часов. И вот Имвада, наконец, предлагает нам сделать остановку на небольшой ровной площадке, где лестница превращается в платформу. Вария молча опускается на землю, словно марионетка, у которой оборвали ниточки, в то время как я сама выбираю место на краю платформы, как можно дальше от Имвады. Прислонившись к камню, я закрываю глаза и в течение бесконечно долгого времени просто дышу, а затем все-таки пробую еще раз позвать Рувена:

«Рувен?»

– Лия. – Когда я открываю глаза, на коленях передо мной стоит Араунн.

Он выглядит ужасно неуверенным в себе. Я смотрю на него, и мне кажется, что мое сердце – это два камня, бьющиеся друг об друга. Моя душа ноет от чувства вины.

– Что? – тихо спрашиваю я.

– Ты… – его голос прерывается, но затем он явно собирается с духом и решительно продолжает, – Вария говорит, что я должен перестать себя дурачить, но я не могу поверить в то, что происходит, пока не услышу это от тебя снова. Ты когда-нибудь любила меня?

Я прикусываю губу и представляю себе, как говорю ему:

– Да, я люблю тебя. Прости, я солгала.

Араунн без сомнения бы мне поверил. Я бы притянула его к себе для поцелуя, и он бы точно растаял. Если я сделаю это здесь и сейчас, несмотря на занесенный над моей головой топор, принц вполне может пойти против своей матери, чтобы помочь мне. Но это подразумевает, что я просто использую его желание получить ласку так же, как монахини когда-то использовали мое.

Я решаю, что, если я не могу полюбить его так, как он того заслуживает, я могу хотя бы сказать ему правду.

– Я не знаю, – медленно отвечаю я. – Ты мне очень нравился, и я доверяла тебе. Я могла бы выйти за тебя замуж и быть счастливой, но…

Но всегда был Рувен.

Но я слишком многое узнала о богах и слишком изменилась. Теперь я больше не та девушка, которую отвергли в монастыре и которая просила его о поцелуе. Я некое странное и рваное существо – наполовину отступница, наполовину святая, которая больше не может находиться в его объятиях. И сейчас я должна остановить его мать, невзирая на возможные последствия для нас обоих…

– Но я люблю тебя, – горячо говорит Араунн с таким гневом, который раньше я в нем не замечала. – Лия, пожалуйста, не надо… – Он с трудом подбирает слова. – Я знаю, что ты больше чем просто пешка моей матери или еретиков.

– О чем ты просишь? – спрашиваю я. – Даже если бы я любила тебя, твоя мать все равно планирует меня убить. Если только ты не хочешь, чтобы она забрала жизнь Варии.

– Нет… – признается он. – Но возможно, она согласится забрать мою жизнь. – Как только эта мысль приходит в его голову, я вижу, что она укореняется там и овладевает Араунном. – Я не так умен, как Вария, и уж точно не буду таким же хорошим наследником. Так что…

– Она все равно никогда не оставит меня в живых, – категорично отвечаю я.

И она любит тебя гораздо больше, чем Варию.

Но если Араунн этого до сих пор не заметил, то, возможно, лучше ему об этом не говорить.

– Необязательно приносить великую жертву, – говорю я. – Рунахия не должна жить во власти страха, ты ведь знаешь это, не так ли? – Я сжимаю его ладонь и заглядываю в глаза. – Помоги мне. Мы можем остановить это безумие вместе.

На мгновение мне кажется, что он собирается сказать «согласен», но затем он опускает глаза и отдергивает руку.

– Мне очень жаль, – говорит он. – Она моя мать.

У меня перехватывает горло, когда он возвращается к Имваде.

Отдохнув, мы снова встаем и продолжаем восхождение. Затем снова отдыхаем и снова продолжаем подниматься. Мне начинает казаться, будто мы находимся в царстве богов уже несколько дней, и я задаюсь вопросом, воспользуется ли этим временем парламент, чтобы вернуть свою власть. Возможно, в смертном мире уже все уладилось, и мне нужно сделать лишь так, чтобы королевская семья никогда не покидала царство богов. Я могу погрузить их в заколдованный сон, а затем лечь рядом с ними или, если вернется Рувен, поиграть с ним в ниточку[14].

Внезапно я чувствую головокружение и прислонюсь к горе, чтобы перевести дыхание. Вария, остановившаяся рядом, тоже кажется мне несколько изможденной.

– Поторопитесь! – зовет нас Имвада. В ее звонком голосе нет даже намека на усталость. – Мы с Араунном достигли вершины.

На мгновение мы с Варией обмениваемся взглядами, выражающими взаимное негодование, а затем обе отталкиваемся от скалы и поднимаемся по последнему пролету.

Вершина горы представляет собой плоский круг, увенчанный разрушенными колоннами. В воздухе над вершиной парит полукруг из восьми огромных тронов, шесть из которых высечены из того же белого камня, что и гора, а два в центре другие – серебряный и золотой.

«Вот и все, – думаю я, а моя усталость оказывается смыта страхом, волнением и решимостью. – Это конец».

Имвада выходит вперед, высоко и гордо подняв голову.

– Во имя Джуни-Акхи, повелительницы солнечного света и триумфа, я призываю всех богов – придите, чтобы засвидетельствовать мое жертвоприношение!

Внезапно вокруг восьми тронов начинают дрожать свет и тени, а затем боги являются нам. Хотя я не вижу их, я остро ощущаю их присутствие – подавляющую мощь, которая будто придавливает меня к земле, на которой я лежу, задыхаясь, а в моих глазах все плывет.

«О, боги и святые, – оцепенело думаю я, наполовину молясь, наполовину богохульствуя. – Боги и святые».

– Восемь богов, – шипит Рувен. – И четверо святых.

Я открываю глаза, хотя не подозревала, что закрыла их, и замечаю, что рядом со мной лежит Рувен. Он наконец-то раскрыл свое присутствие и теперь придавлен к земле тем же ужасающим весом божественной силы. Задыхаясь от усилий, он тянет свою руку ко мне, чтобы коснуться моих пальцев. Здесь, в божественном царстве, его рука обрела плоть, и, когда я чувствую ее тепло, в моей груди расцветает надежда.

Мы вместе будем сражаться с Имвадой и победим.

Ворча, мне удается приподняться, опираясь на руки, а затем и встать на колени. С удивлением я понимаю, что поднимаюсь первой. Даже Имвада все еще лежит, прижав руки к земле, а такого она точно не планировала.

«Что же мы наделали?» – думаю я.

Я поднимаюсь и нахожу в себе смелость взглянуть на богов, которые и правда похожи на изображения в их святынях или то, какими некоторые из них предстали передо мной ранее. Но теперь они восседают на своих тронах, облаченные в длинные белоснежные одеяния. Их величие ошеломляет, и мне хочется упасть обратно на колени.

Их слишком много. Ни один смертный не в силах одолеть их. Как я могла надеяться на это?

Но тут я понимаю, что никто из них, кроме Мор-Ивы, не смотрит на меня. Моя богиня свирепо улыбается мне, сжимая в руках свое сердце, а все остальные боги смотрят куда-то вдаль, словно то, что происходит у их ног, не имеет для них никакого значения.

«Для них я никто», – понимаю я, и мое сердце щемит от огромной боли, которая появилась в нем, когда Нин-Анна меня отвергла. Нет, эта боль зародилась во мне задолго до того события. Много лет назад, попав в монастырь, я изо всех сил стремилась получить внимание и любовь монахинь, и даже теперь, когда я встретила всех богов, увидела их красоту и чудовищность, мое желание осталось неизменным. Я хочу, чтобы боги тоже полюбили меня, но они не могут.

– Каждый из нас любил только то, что принадлежало ему, – говорила мне Мор-Ива.

Люди, которые не заключили с ними договор или не стали одними из их святых, не могут быть ими замечены.

Когда Рувен с трудом поднимается на ноги рядом со мной, заправляя за уши пряди темных волос, упавших на его лицо, мне приходит в голову мысль, что боги слишком многое упускают из виду. Их царство, пусть даже оно прекрасное и неземное, все-таки очень мало, и это накладывает ограничение на их понимание того, что лежит за его границами.

Тут раздается голос Имвады:

– Пусть слава Джуни-Акхи будет цепями для тех, кто бросает мне вызов.

В то же мгновение на моей шее и запястьях появляется тяжесть. Золотые цепи, теплые, словно несколько часов пролежавшие на утреннем солнце, стягиваются, заставляя меня опуститься на колени, и мне едва хватает сил, чтобы держать голову поднятой.

Увидев, что и Рувен рядом со мной тоже вдвое согнулся, я открываю рот, чтобы позвать Мор-Иву или попытаться возразить, но обнаруживаю, что мой язык не шевелится. Я не могу говорить, а когда пытаюсь молиться беззвучно и ощутить богиню в моем сознании, ничего не происходит. В отчаянии я понимаю, что больше ничего не могу сделать. Здесь царят слава и триумф Джуни-Акхи, королевы победы и могущества, и Имвада, как ее избранница, неизбежно становится верховной.

Медленно и грациозно Имвада достает нож, лезвие которого сверкает золотом и драгоценными камнями, улавливающими неземной цвет божественного царства.

Интересно, тот ли это нож, которым она убила своих брата и сестру?

– О, боги! – кричит она. – Примите мою жертву.

– Подождите! – кричит Араунн. – Подожди.

Это последнее, что я ожидала услышать, и, судя по выражению лица Имвады, она тоже. В следующее мгновение Араунн бросается вперед и встает между королевой и мной.

– Пожалуйста, не убивай ее, – просит он. – Что бы она ни сделала, она любит богов, я знаю это.

– Тогда она должна умереть за них, – спокойно говорит Имвада.

– Ты величайшая королева, правившая много веков, и я знаю, что тебе нужна великая жертва, – улыбается Араунн и ловит руки матери в свои. – Но пожалуйста.

– О, Араунн. – Имвада слабо улыбается ему в ответ. – Ты всегда был слишком мягким, чтобы быть одним из нас. Отойди в сторону. Тебе не нужно на это смотреть.

– Я не позволю тебе причинить ей вред, – упрямо настаивает он. – Мама.

– Отпусти! – требует она уже более сурово.

– Никогда! – отвечает он и пытается отобрать у нее нож.

Имвада едва не выпускает нож из своих рук, но затем с огромным усилием отдергивает руку обратно. Мгновение они борются, а затем Араунн падает назад и Имвада издает полный ужаса и боли стон. Сначала я не могу понять, что произошло, но на груди принца с ужасающей скоростью начинает расплываться багровое пятно, и я понимаю, что лезвие ножа, который Имвада все еще держит в своих руках, окрашено в красный цвет.

То, что это был несчастный случай, ясно по потрясенному лицу Имвады. Роняя нож, она бросается вперед, чтобы поймать своего сына, когда тот падает.

– Нет, – шепчет она. – Милосердная Нин-Анна, пожалуйста, нет.

Должно быть, лезвие ножа попало прямо в сердце Араунна, потому что под его телом мгновенно появляется целая лужа крови.

Когда ему удается приподнять голову, он встречается со мной взглядом. Я думаю, что мое сердце вот-вот разорвется от спокойствия в его глазах, а затем сын падает в объятия матери и замирает. Вся трагедия занимает меньше минуты.

Имвада рыдает, обнимая тело мертвого сына, а я не могу отвести глаз от растекающейся лужи крови под ним, не в силах поверить, что это действительно произошло.

Вот только Вария ничуть не ошеломлена. На ее лице застыло мрачное выражение, и, подойдя ближе к месту трагедии, она поднимает с земли нож, которым был убит Араунн.

Я смотрю на то, как принцесса заходит за спину своей матери, и чувствую, как сжимается мое горло. Я не знаю, почему не кричу. То ли от шока, то ли просто не хочу предупреждать Имваду о надвигающейся опасности.

Вария хватает Имваду за волосы прямо между ее золотыми рогами и приставляет нож к ее горлу, но королева не сопротивляется. Она даже не вздрагивает, когда Вария перерезает ей горло, и умирает, все еще глядя на тело Араунна, падая рядом с ним.

– О, боги, – угрожающе спокойно обращается к богам Вария. – Примите мою жертву.

Цепи, наложенные на меня Имвадой, внезапно исчезают, и, ахая, я едва не падаю навзничь. Затем, пошатываясь, я встаю на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, как сила великого жертвоприношения обрушивается на Варию.

Все восемь богов, восседающие на своих тронах, как один, поднимают руки, и Вария делает то же самое. Однако она поднимает руки не в знак триумфа. Их словно тянет вверх неподвластная ей сила. Ее пальцы сгибаются сами по себе, а из тех мест, где ленты Зумариэла прорастают из ее кожи, просачиваются капли крови. На вершину горы откуда-то с высоты обрушивается сильный порыв ветра. Он поднимает мои волосы, которые затем падают, закрывая мое лицо.

Заправив волосы за уши, я вновь обращаю внимание на Варию. Ее руки опущены, а тело мерцает мягким и бездонным сиянием. Оно напоминает свет солнца в царстве Джуни-Акхи, которое не ослепляет, но скрывает в себе огромную, пугающую мощь. Вария получила от богов такую власть, какой не обладали ни один король или королева за сотни лет. Она может изменить облик Рунахии по своему желанию.

Чувствуя, как бешено колотится мое сердце, я едва осмеливаюсь дышать, но затем чувствую, как Рувен, лежащий рядом со мной, начинает двигаться, и хватаю его за запястье, чтобы остановить.

Я все еще плохо знаю принцессу, но уверена в том, что она искренне любила своего брата. И какое бы чувство сейчас ни царило в сердце Варии, она наверняка балансирует на острие ножа.

– Когда-то я верила, что наша семья благословенна больше, чем любая другая, потому что мы любили богов, а они любили нас, – голос Варии абсолютно спокоен, но, когда она обращает свой взгляд на меня, я замечаю в нем печаль. – Скажи мне, что есть способ не допустить повторения этого кошмара, или, клянусь всеми богами, никто из нас не уйдет отсюда живым.

– Вряд ли это худшее, что ты можешь сделать, – говорит Рувен, явно больше не в силах молчать, но Вария не обращает на него внимания и не отрывает глаз от меня.

– Мы оба так старались. Араунн и я, – говорит она. – Но он был обречен, потому что слишком любил богов, как и моя мать была обречена, потому что была подобна богам. – На последних словах ее голос становится жестким.

Внезапно слова, что я сказала Рувену, когда была в темнице, возвращаются ко мне.

– Боги чудовищны. Но они прекрасные чудовища.

Я вспоминаю как Рувен целовал мои чудовищные руки, как отвращение Мор-Ивы медленно перешло в удивление и как Джарин сказала мне о том, что их бог стал слабым ради них, потому что любит все беспомощное и сломанное.

Боги Рунахии никогда не знали слабости и боли, но…

– А что, если мы попытаемся изменить богов? – спрашиваю я.

– Что? – переспрашивает Вария. – Это невозможно. Что вообще это значит?

Я не уверена, но знаю одно – боги не могут изменить себя сами. Каждый из них полюбил что-то одно и изменился полностью ради этой любви. Они не могут даже представить себя любящими что-то другое.

Я знаю, что боги меняются, когда заключают договоры с людьми. С людьми, которых они считают достойными себя, но которые на самом деле такими не являются. Мор-Ива показала мне, что может измениться, но в моей богине произошло лишь одно маленькое изменение, и оно не имеет ничего общего с тем, что я замышляю сделать сейчас.

Те, кто получил силу богов, заключив с ними договор, не могут сделать что-то противоречащее природе своих покровителей, но я еще и колдунья. Возможно, первая, кто когда-то любил богов, у которых она украла силу.

– Позволишь ли ты мне прожить еще немного, чтобы попытаться? – спрашиваю я. – Доверишься мне? – Вария медленно кивает, и я поворачиваюсь к Рувену. – Поможешь мне? – спрашиваю я.

– В таком богохульстве? – улыбается он. – Всегда.

– О, Последнее слово! – дрожа, выдыхаю я. – Поможешь ли мне ты?

С мягкостью человеческого дыхания Мор-Ива предстает передо мной, и ее золотые глаза светятся любопытством.

– Что ты собираешься расколоть? – спрашивает богиня.

– Все, – отвечаю я. – Если ты попросишь, то сойдут ли Джуни-Акха и Томбриэл со своих тронов?

– О, а ты амбициозный Нож, – говорит Мор-Ива, злобно ухмыляясь. – Думаю, я смогу принести тебе эту добычу.

Она растворяется в воздухе.

– Я знаю, что мне нужно сделать, но мне не хватает умения. Ты сможешь еще раз завладеть моим телом, и я направлю тебя.

– Конечно, – говорит он, подходя ближе, – моя дорогая отступница.

Рувен кладет руки на мое горло и прижимается поцелуем к макушке. Мне хочется сказать, что не стоит употреблять это слово здесь, но тут перед нами появляются Джуни-Акха и Томбриэл.

Их присутствие снова давит на меня, но на этот раз мне удается устоять на ногах. Мой взгляд устремлен вверх, ведь боги не просто внушительного роста, но и парят в нескольких футах над землей. Шлейфы их одеяний медленно колышутся в воздухе, словно омываемые невидимым потоком воды. Джуни-Акха до ужаса похожа на Имваду. Это высокая властная женщина с золотыми рогами, растущими между ее длинных рыжих волос, но ни один смертный никогда не видел ее лица, потому что от линии роста волос до рта ее лицо скрывает плоская золотая пластина. Ее одеяния переливаются золотыми, кремовыми и розовыми цветами. Все оттенки триумфального рассвета. Рядом с ней стоит еще более высокий и гораздо более странный Томбриэл. Стройный бледный бог без лица. Из его шеи растет не человеческая голова, а огромное кольцо неземной переливающейся пустоты. Его одеяния сотканы из всех цветов сумерек – серебристых, серых и фиолетовых.

– О какой победе ты можешь мне сообщить? – спрашивает Джуни-Акха.

– Какой мудростью ты хочешь со мной поделиться? – спрашивает Томбриэл.

– Этим, – говорю я, и мой голос звенит словно колокольчик, когда я смело беру правой рукой руку Джуни-Акхи, а левой – руку Томбриэла. – И этим.

Рука Джуни-Акхи горячей, чем у самого больного лихорадкой человека, которого я когда-либо выхаживала, а у Томбриэла прохладная, как у трупа.

По мне пробегает дрожь, но я не отпускаю их рук. Я вспоминаю свой разговор с Рувеном о природе колдовства и о том, как он говорил мне, что для чар мне понадобится любовь к определенной вещи. Рувен любит тепло летних дней, и он превратил его в полуденную сонливость, которая длилась пятьсот лет. Я люблю богов и собираюсь превратить свою любовь в надежду.

Чувствуя нежные руки Рувена на своем горле, я с абсолютном доверием расслабляюсь в его объятиях.

– Сейчас, – тихо говорю ему я, и он начинает действовать.

Колдовство в божественном царстве несравнимо с тем, каким оно бывает в смертном мире. Там я чувствовала зазоры между нитями мира, места, наполненные пустотой, промежутки небытия, которые казались идеальными для того, чтобы наполнить их силой. Здесь же каждая нить мира пульсирует энергией, воспевая одну из двух песен Джуни-Акхи или Томбриэла, триумфа или мудрости.

Поэтому, разрывая нити, я вставляю в их песню тишину. Горько-сладкую ноту в полный аккорд, чтобы впервые за почти вечность сменить его тональность.

Я содрогаюсь, когда сила божественного царства вливается и наполняет меня, но Рувен стоит у меня за спиной, поддерживая и как бы высасывая из меня волны божественной силы, которые в противном случае просто бы меня утопили.

Я творю колдовство по его желанию, а затем наоборот, и вместе мы переписываем богов. Мы осмелились прикоснуться к божественной плоти Джуни-Акхи и Томбриэла, нанести на них метки и изменить с помощью смертности, чтобы королева и король богов стали чем-то вроде святых смертных.

Внезапно пластина, покрывающая лицо Джуни-Акхи, трещит и раскалывается посередине. Отвалившаяся правая часть обнажает карий глаз, в радужке которого не видно ни малейшего признака божественного света, а половину кольца странной плоти, которая является головой Томбриэла, начинают покрывать смертные морщины и тонкие белые волоски.

Теперь боги заражены смертностью, а святые – божественностью.

Как только я начинаю понимать это, я отпускаю их руки и в следующее мгновение тяжело опускаюсь на землю. Мое зрение застилает темнота, в ушах раздается звон. Проходит несколько мгновений, прежде чем мне удается сесть прямо, а затем я оглядываюсь, чтобы спросить Рувена, почему он не поймал меня. Но его уже нет.

«Где ты?» – мысленно зову я, чувствуя, как в меня проникает страх.

Он не отвечает, и я кричу уже вслух:

– Рувен!

Томбриэл поворачивается ко мне лицом, которое теперь наполовину представляет из себя кольцо из сморщенной плоти.

– Твой колдун отразил слишком много силы, которая могла бы убить тебя, – говорит он. – Узы, связывающие его душу с тобой, теперь разорваны.

Эти слова не имеют смысла. Я смотрю на Томбриэла, желая, чтобы он заговорил со мной снова и объяснил, что имеет в виду. Мне так хочется, чтобы Рувен снова появился рядом и сказал мне, что я дурочка, раз так испугалась.

Но Томбриэл отворачивается от меня и смотрит на Варию и тело Араунна.

– Я повелитель мудрости, но не понимаю этого, – говорит он. – Что вы испытываете? Это горе, страх или что-то еще?

– Я побеждена, – говорит Джуни-Акха, опускаясь на колени у тела Араунна, а ее юбки развеваются в воздухе на расстоянии двух ладоней от земли. – Королевская семья – это мой триумф, но они мертвы, а я побеждена. Как так получилось?

Пока я наблюдаю за ними, у меня мутнеет в глазах. Их смятение похоже на мое собственное. Горе, как темная бездна, грозит поглотить меня целиком, и я ничего не могу сказать или сделать, чтобы утешить их.

Я молча наблюдаю за тем, как Вария целует в лоб сначала Джуни-Акху, поднимая ее с земли, а затем Томбриэла и обещает утешить их печаль.

– Так он действительно предмет твоей преданности? – Я узнаю голос Им-Яры и вздрагиваю от воспоминаний и боли, но заставляю себя повернуться к ней лицом.

– Это из-за тех существ, которые не могут помочь сами себе, ты сгорела в моих объятиях?

– Да, – говорю я. – Да.

– Тогда мы тоже будем гореть за тебя, – обещает она и, торжественно кивнув, исчезает.

На ее месте появляется Нин-Анна. Ее золотые руки сверкают так же безупречно, как и тогда, когда она наложила на меня свою метку.

– Ты сварила для нас горькое лекарство, – говорит она.

Я ничего не могу ей ответить, даже после всего, что произошло. И после того, как я изменилась и взбунтовалась, мне все равно хочется приползти к ее ногам и просить прощения. Я все еще очень хочу, чтобы она любила меня.

Нин-Анна прикасается своими золотыми руками к моему лицу, и мое сердце замирает от тепла ее прикосновения. Но во взгляде, которым она смотрит на меня, нет любви. Она осматривает меня словно хирург опухоль, и в печали я закрываю глаза.

Боги не могут любить меня так, как люблю их я.

– Ты совсем не похожа на меня, – говорит Нин-Анна и прижимается губами к моему лбу в поцелуе.

Это не любовь, но обещание.

В следующее мгновение я чувствую, что падаю, и, когда снова открываю глаза, божественное царство исчезает. Мы с Варией стоим перед священным огнем в великом святилище, а послушники все еще ждут нас. Рядом с ними собрались священнослужители, в воздухе витает запах благовоний и слышится песнопение.

– Королева Имвада отдала свою жизнь за Рунахию, – провозглашает Вария.

Она смотрит на них сверху вниз, словно статуя на пьедестале.

– Теперь я ваша королева.

Наступает страшная нервная пауза, а затем…

– Да здравствует королева! – хором произносят они, низко кланяясь.

– Но твой колдун долго не проживет, – шепчет мне на ухо Мор-Ива.

– Что? – резко поворачиваюсь я.

– Ну знаешь… – говорит Мор-Ива. – В своем гробу.

Меня охватывает чувство, состоящее наполовину из ярости, наполовину из холодного страха.

– Нет, – говорю я. – Я не понимаю. Объясни мне.

– Он разорвал узы, которые связывали его с тобой, – говорит Мор-Ива. – Поэтому был возвращен в свое тело. На нем осталось достаточно дыхания божественного царства, чтобы его раны исцелились, но мне кажется, ты оставила его в гробу, не так ли?

Сердце в моей груди будто превращается в холодный осколок.

– Неужели Мор-Ива только что сказала то, что я думаю? – спрашивает Вария.

– Кажется… – вздрагиваю я.

– Конечно, он для меня никто, и вообще я с удовольствием бы видела его мертвым, – говорит Вария. – Но не лучше ли тебе поспешить?