Изорейн застает меня сидящей без дела в кресле у подоконника в моей спальне. Прошлой ночью я исцелила пятерых святых, и теперь мне кажется, что мои кости стали свинцовыми, а мозг превратился в комок глины.

А за завтраком Араунн рассказал нам с Варией, что они вместе с Имвадой посвятили вечер созданию еще дюжины святых.

– Они были так счастливы, – рассказывал он с горящими надеждой и удивлением глазами. – Я знаю, вы обе волнуетесь, но мы меняем мир к лучшему. Мы возвращаем людей к богам.

Когда я услышала эти новости, мне пришлось подавить дрожь и рвотные позывы от отвращения. Я не могла поверить в то, что совсем недавно разделила бы его радость. Не так давно я хотела лишь служить богам, как того требует королевская семья. Я не могу ненавидеть Араунна за его веру, ведь верила в то же самое. Но в последнее время я видела слишком много святых, обезумевших от боли и страха из-за навязанной им святости.

Даже сидя в своем кресле утром, я мысленно возвращаюсь к этому разговору, но моя память искажает воспоминания, и восторг Араунна в моих мыслях превращается в буйное веселье, а слова в непристойности.

Несмотря на все поступки принца, я знаю, что он совершает их из добрых побуждений. И все же…

– Ваше святейшество, к вам посетитель, – окликает меня Джарин, выводя из оцепенения.

– Проси, – говорю я, выпрямляясь, и в комнату входит Изорейн.

– Моя дорогая! – восклицает она и, подбегая, целует меня в щеки. – Я не могу оставаться надолго. Я лишь хотела пригласить вас на ужин, который состоится сегодня вечером в нашей частной резиденции. Только вы, я и мой дорогой муж.

Ее приглашение совершенно неожиданно, поэтому я не знаю, что ей ответить.

– Но я не могу… – лепечу я и замолкаю.

– Не волнуйтесь, я уже поговорила с вашей королевой, и она разрешает вам оставить дворец на этот вечер, – говорит Изорейн. – Карета приедет за вами ровно в шесть, но я уже не могу дождаться вечера. Мне кажется, мы так давно не ужинали все вместе.

Не дожидаясь ответа, она покидает мою комнату, а я с удивлением осознаю, что мне только что отдали приказ.

Но Изорейн не единственная, кто в этот день раздает мне приказы. Позже в мою спальню заходит королева Имвада и, расхаживая взад-вперед с беспокойством, говорит:

– Конечно, она уверена, что с помощью лести и уговоров ей удастся склонить тебя на сторону парламента. Будь как можно любезнее, но ничего им не обещай. И запомни все, что будет сказано за столом, потому что потом я спрошу тебя об этом.

Произнеся последнюю фразу, королева устремляет на меня такой пронзительный взгляд, что становится похожа на старую монахиню, которая когда-то учила меня истории, и мне дико хочется рассмеяться.

Но в этот же вечер, когда я подъезжаю к дому премьер-министра, мне становится не до смеха. Призрачно-белый в вечернем свете фасад с колоннами, арками и карнизами нависает надо мной, словно угрожающий двойник дворца. Долгие годы я ненавидела и боялась премьер-министра, потому что знала, что он противостоит богам. Теперь же я все еще служу им, но выступаю против, разрушая стереотипы, которые люди вокруг них построили. Я выступаю против всего, чему учили меня монахини, хотя когда-то считала это единственно правильным и святым. Разумеется, я боюсь, что мое восстание означает, что мне придется подчиниться воле премьер-министра.

И все же все это время я ограничивалась лишь теми правами, которые дала мне Мор-Ива, и не задумывалась о желаниях и намерениях парламента. Я больше не маленькая девочка из монастыря, я – принцесса, которая заключила свой собственный договор с богами, и, что бы ни случилось сегодня вечером, я имею право судить премьер-министра так, как мне заблагорассудится.

Выходя из кареты навстречу этому вечеру, я гордо поднимаю голову и расправляю плечи. Изначально все складывается безупречно. Изорейн прекрасно владеет искусством поддержать беседу, несмотря на любые обстоятельства. Блюда, поданные на тонком фарфоре, сверкающим в свете свечей, – изысканны, и большую часть времени я лишь улыбаюсь и киваю, наслаждаясь своей жареной куропаткой, и надеюсь, что, возможно, вечер пройдет удачно. Однако в какой-то момент Изорейн подзывает к себе одного из лакеев и что-то шепчет ему на ухо. Тот кивает своей госпоже, и через несколько мгновений все слуги, следуя его примеру, покидают комнату.

По моему позвоночнику пробегает дрожь, хотя за мгновение до этого я чувствовала, как отяжелели мои глаза, убаюканные вкусной едой и вином.

Внезапно я замечаю, что премьер-министр смотрит на меня с серьезным, сосредоточенным вниманием, которого раньше никогда ко мне не проявлял.

– Надеюсь вы не сочтете за оскорбление, – говорит он, – если я признаюсь, что причина, по которой мы пригласили вас сюда, состоит не только в удовольствии от вашей компании.

– Это зависит от причины, – говорю я, гордясь тем, что мой голос не дрожит.

– Боюсь, что причина в королеве, – вздыхает премьер-министр. – Она замечательная, – говорит он с мягкой грустью, от которой по моей коже бегут мурашки. – И никто не восхищается ее достоинствами больше, чем я. – Надеюсь он не замечает, как меня передергивает от его слов. – Но она человек более раннего времени, и я боюсь, что не все способы, которыми она стремится почтить богов, являются… благоразумными или добрыми по отношению к некоторым из наших людей. Вы же видели страдания, причиняемые этой… – в его голосе слышится гнев, – чумой святости.

– Конечно, она видела, – мягко улыбается Изорейн. – Иначе зачем бы тогда она стала исцелять их?

Мне сковывает шок.

«Они знают, – в ужасе думаю я. – Скольким еще людям об этом известно?»

– Моя дорогая, – мягко говорит премьер-министр.

– Притворяться бесполезно, дорогая, мы все знаем. – Изорейн снова обращается ко мне. – Я клянусь, что мы никому ничего не говорили.

– А я клянусь в том, что не совершала подобного. – В моем голосе слышится едва сдерживаемая паника, а какая-то отдаленная часть моего сознания думает:

«О, еще одна ложная клятва. Добавлю ее к своим грехам».

– Вы были очень осторожны, и за это я вас очень уважаю, – мягко говорит Изорейн. – Даже Джарин ничего не подозревала. Но я занимаюсь благотворительностью среди порядочных бедняков, и одна пожилая дама, благослови господь ее душу, не удержалась и описала молодую женщину, которая спасла ее внука.

– В конце концов, – говорит премьер-министр, – существует ограниченное число молодых леди с темными волосами и одним золотистым глазом, какие бы перчатки они ни носили.

Юмор в его голосе унизителен, и мне хочется наброситься на него, но я вспоминаю урок, который получила в детстве в монастыре. Когда я тайком разбивала или проливала что-то, матушка Уна сообщала мне, что есть только одна девочка, которая достаточно неуклюжа, чтобы сделать это.

– Вы имеете в виду, что среди ваших знакомых есть только одна особа, подходящая под это описание? – говорю я, встретив его взгляд.

Если бы у него были более весомые улики, чем описание меня какой-то старухой, он бы представил их в качестве аргументов с самого начала. Вероятно, он убежден в своей правоте, но доказательств у него нет.

– Тогда считайте, что это послание для вашего давно потерянного близнеца, – говорит премьер-министр с иронией в голосе, а когда я открываю рот, чтобы возразить, поднимает руку. – Нет, просто послушайте. Конечно, вы нам не доверяете, но сейчас у нас больше причин беспокоиться о королеве, нежели о чуме святых. Имвада желает, чтобы корона обрела свои древние полномочия, и даже собирается расширить их, если верить ученым, с которыми я консультировался. Я надеюсь, что вы, как ребенок этого времени, согласитесь, что это плохо для Рунахии. Весь парламент и я лично стремились убедить королеву, что ее роль должна заключаться в том, чтобы вести народ к почитанию богов. Я пытался пролить свет на то, как мало она знает о войнах, которые мы вели, об опасностях, которым подвергаемся сейчас, и о славе, которую мы надеемся обрести в будущем. Так вот… – Внезапно он замолкает. – Прошу меня извинить за высокопарную речь, ведь я привык говорить перед парламентом. Суть в следующем: мы хотим вести честные переговоры с королевой, но из-за ее статуса в глазах верующих и власти, которой она обладает благодаря королевскому дару, это невозможно. – Он снова внимательно смотрит на меня. – Если только вы не поможете нам.

– Вы дважды стали героем для народа, – тепло говорит Изорейн. – Для тех, кто любит богов, и для тех, кто их ненавидит. Если вы провозгласите, что им следует придерживаться нового пути, они прислушаются.

– И у вас есть королевский дар, – говорит премьер-министр. – Им вы можете парировать особую угрозу, исходящую от королевы.

С глубоким удивлением я осознаю, что они просят меня пойти на предательство.

– А разве не этим ты занимаешься уже несколько недель? – сухо спрашивает Рувен из-за моего плеча, и, несмотря на обстоятельства, я поджимаю губы, борясь с улыбкой.

«Я имею в виду новую измену».

– О, «новая измена» звучит как-то более шокирующе и порочно.

– Я бы никогда не сделала ничего, что могло бы навредить королевской семье, – говорю я, сосредотачиваясь на премьер-министре.

– О нет, нет! Конечно же, нет, – быстро говорит Изорейн. – Ни в коем случае. Никто не желает им зла. Но, конечно, вы, как и мы, тоже опасаетесь, что они могут причинить непоправимый вред сами себе, а вместе с этим и всей стране.

Я откидываюсь в кресле, задумываясь над тем, действительно ли эта тщательно сформулированная фраза выражает их страх? Или это все-таки угроза? На самом деле нет никакой разницы. Мне все равно нужно принять решение – оказать им поддержку или нет. Выступить против королевы или быть с ней.

– Надеюсь, вы не ждете, что я отвечу вам уже сегодня? – Я глубоко вздыхаю, и премьер-мистер кивает.

– Конечно же, нет. Подумать об этом – это все, о чем мы просим.

– Обязательно, – отвечаю я и действительно думаю об этом разговоре всю дорогу до дворца.

Я смотрю через окно кареты на забрызганные дождем улицы, которые сверкают под газовыми фонарями, и думаю о нищих, которые, должно быть, пытаются укрыться этой ночью от дождя, и о королеве Имваде, расчесывающей свои волосы и жалующейся, что никто не оказывает ей должных почестей. Конечно, я не знаю, что означает быть хорошей королевой, но с неохотой убеждаюсь, что она таковой не является.

И все же… свергнуть законную королеву – это мечта еретиков-предателей, и, несмотря на все мои грехи, мысль об этом до сих пор вызывает у меня тошноту. Что станет с Араунном и Варией в новом мире, который хочет построить премьер-министр? Или Анабекхой и Колдреном?

Но если я скажу «нет», это не остановит надвигающуюся бурю.

Я вспоминаю горькое отчаяние, которое видела в лицах толпы, выкрикивающей требования избавить святых от благословения богов. Я ответила на этот призыв, но недостаточно быстро и всего лишь в одном городе. Несмотря на это, я знаю, что люди все равно злятся на королевскую семью, и причина этому не только в нежелании возрождать святых. Со мной или без меня, но премьер-министр сделает свой ход, а жители Рунахии – не все, но слишком многие – поддержат его. И страна разорвется на части. Если только королевская семья не изменится.

Королева Имвада никогда не послушает меня, но она обожает Араунна, а он говорит, что любит меня, и, что еще важнее, до сих пор хранит тайну того утра, когда я пыталась сбежать. Принц – единственный, кто способен сочувствовать людям, готовящим заговор против королевской семьи.

Поэтому вернувшись во дворец, я иду искать своего жениха. Конечно, он там, где проводит каждый свой вечер всю последнюю неделю, – в углу дворцовой библиотеки, окруженный книгами, которым более пятисот лет. Но сегодня он читает книгу, изданную в прошлом году, о поездах.

– Лия! – восклицает он, поднимая взгляд при моем приближении. – Ты уже вернулась?

– Да, – отвечаю я, опускаясь на колени рядом с его креслом, и Араунн морщит лоб в легком недоумении.

Он не привык, чтобы я стояла перед ним на коленях, как просительница. Но я знаю, что в тусклом свечении ламп дворцовой библиотеки он находит меня особенно привлекательной. Когда я беру его за руку, я знаю, что он покраснеет, как только почувствует тепло моей ладони, и понимаю, что использую себя в качестве оружия, чтобы пронзить его доброе сердце. Но я не колеблюсь, потому что должна сделать это ради Рунахии. Должна заставить его послушать меня.

– Пожалуйста, – тихо говорю я. – Мне нужна твоя помощь.

– Что случилось? – спрашивает он.

– Ты помнишь толпу протестующих? – спрашиваю я. – Бунт, который чуть не сжег мой монастырь?

– Это было ужасно, – тихо соглашается Араунн.

– И дальше будет только хуже, – говорю я ему. – Именно об этом хотел поговорить со мной сегодня премьер-министр. Многие люди недовольны королевской семьей. Они рады, что красной смерти больше нет, но все же не хотят, чтобы весь их мир в одночасье изменился.

– Мы тоже этого не хотели, – говорит Араунн, напрягаясь.

– Я знаю, – виновато спешу объясниться я. – Но… тогда ты понимаешь, насколько отчаяться могут люди, столкнувшись с такими изменениями в жизни. А твоя мама хочет все изменить слишком быстро.

– У нее есть свой взгляд на то, какой может быть Рунахия, – говорит Араунн, и я чуть не вздрагиваю от веры в его голосе.

– Восстание неизбежно, – говорю я ему. – Вот куда приведет нас ее взгляд. Если только она не изменится или если мы не сумеем успокоить людей. Но она никого не слушает… кроме тебя. – Я сжимаю его руку. – Араунн, если ты поговоришь с ней, ты сможешь заставить ее понять, насколько все это опасно. Тебе под силу превратить ее взгляд в реальность и сделать так, чтобы все остальные видели Рунахию такой же, как и она. Я правда верю в это.

Я не знаю, лгу я или нет, но я хочу, чтобы это было правдой и Араунн мне поверил. Поэтому я смотрю на него со всей силой веры, на которую способна сама.

Араунн снова смотрит на меня напряженно, и я не могу угадать, о чем он думает.

– Лия, – наконец говорит он, – премьер-министр – один из тех, кто собирается восстать, не так ли?

Мою грудь пронзает ужас.

– Ты не можешь рассказать об этом королеве, – быстро говорю я. – Она казнит его за измену, и тогда действительно начнется война. Я знаю, что с его стороны говорить такие вещи – это и есть государственная измена, но ею считалась и моя попытка убежать в монастырь. Думаю, все просто боятся так же, как боялась я. Ты ведь это знаешь? Что своим побегом я не хотела причинить никому никакого вреда? Думаю, сейчас в сердцах всех этих людей царит страх. – Я прикусываю губу. – По крайней мере, у некоторых из них. И я не хочу, чтобы кто-то пострадал.

– Конечно, не хочешь, – говорит Араунн, и выражение его лица смягчается. – Я поговорю с ней, Лия, обещаю. – Наклонившись принц целует меня в лоб.

Мною овладевает странное ощущение невесомости. Я понимаю, что сделала все, что могла. По крайней мере, на данный момент. Поэтому, возвращаясь в свою спальню, я позволяю Джарин надеть на меня ночную рубашку и расчесать волосы, а потом ложусь в постель и несколько часов без сна размышляю, правильно ли поступила.

Пока в мою дверь не врывается дворцовая стража.

* * *

Наконец-то, окутанная тишиной и темнотой, я начинаю дремать, но меня будит яркий свет и крики. С бешено колотящимся сердцем я резко подскакиваю на кровати, но ослепленная нацеленным на меня ярким светом, не могу ничего разглядеть.

Чьи-то руки хватают меня за плечи и прижимают к кровати, а я вскрикиваю и пытаюсь вырваться из их хватки. Я пытаюсь обратиться к Мор-Иве, но не успеваю. Что-то холодное и тяжелое смыкается на моей шее, и мир передо мной превращается в холодную белую дымку.

Когда я прихожу в себя, то стою на ногах, а каждую из моих рук держит дворцовый стражник. Должно быть, их не меньше дюжины. Мужчины в красных дублетах[12] со сверкающими мечами на бедрах толпятся в моей спальне. Всем им более пятисот лет, и эта мысль кажется мне забавной, но засмеяться я не могу.

На шее я ощущаю холодную тяжесть. Когда мне удается вырвать руку и дотронуться до ожерелья-ошейника из металлической оплетки, на меня тут же накатывает тошнота. Я чувствую что-то неправильное в его форме и в том, как оно давит на мои ключицы.

Я судорожно сжимаю ожерелье на своей шее, а в следующий момент сгибаюсь пополам от рвотных позывов и моя рука немеет.

Один из охранников ругается, другой смеется.

– Разве вы не знали, ваше святейшество, – говорит один из них. – Вот что бывает, когда прикасаешься к ошейнику анафемы[13].

Я удивленно моргаю. Ошейник анафемы. Я слишком ошеломлена, чтобы вспомнить, слышала ли это название раньше.

– Пора идти, – говорит охранник, обращаясь к своим товарищам. – Королева хочет ее видеть. Давон, положи это на место, или я отрублю тебе руку.

Они вытаскивают меня из спальни, и их шаги эхом отдаются в пустых коридорах.

Здесь слишком пусто.

– Потому что сейчас середина ночи, – говорит Рувен, следующий за мной.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он тут же толкает меня локтем.

– Дурочка, не смей ничего говорить. Ты действительно плохо переносишь ошейник.

Мне кажется несправедливым, что Рувен мертв и при этом лучше меня понимает, что происходит. И пока я пытаюсь придумать, как сказать ему об этом, не произнося вслух, стражники тащат меня в спальню королевы. Когда меня ставят перед лицом ее величества, я тут же забываю обо всем.

Шок понемногу проясняет мой разум, и мне удается поднять голову и встретиться взглядом с Имвадой. Все еще одетая для официального ужина, но уже с распущенными волосами, она смотрит на меня с выражением гневного разочарования.

– Значит, ты так недолго была верна мне, – вздыхает она.

– Что? – удается спросить мне. – Я не…

– Араунн рассказал мне, о чем говорил с тобой премьер-министр, – говорит Имвада, и даже своим затуманенным разумом я понимаю ужасающий смысл этих слов. – И от своих шпионов я узнала, что ты и есть отступница, лишающая людей святости. Я знаю, что ты предала нас. С премьер-министром сейчас разбираются. Его карьера в борьбе за власть закончена. – Она берет меня пальцем за подбородок, заставляя поднять голову, и пристально смотрит мне в глаза. – А вот ты сможешь сделать кое-что еще для своих богов и королевы. Ты станешь нашей великой жертвой, разрушишь все пределы божественных благословений и напитаешь нас силой, необходимой для восстановления старых порядков.

Великое жертвоприношение.

Я знаю эту фразу из старых книг по истории, но, хотя я чувствую зловещую тяжесть этих слов, не могу вспомнить, что они означают.

– Уведите ее! – приказывает Имвада, опустив руку.