Этой ночью мне снится Мор-Ива.

Я стою в уединенной лощине, на сочной зеленой траве с крошечными белыми цветами, в окружении деревьев. Сейчас поздний вечер и медовый солнечный свет освещает траву так, что ее стебли словно излучают изумрудное сияние. В центре этой небольшой долины стоит круглый бассейн с темной водой, а на другой стороне бассейна, скрестив ноги, сидит Мор-Ива и суетливо возится с концами своей аорты.

– Я слишком долго жду тебя, – говорит она, не отрывая взгляда от сердца, которое держит в руках.

Я узнаю ее голос, но теперь он, как ни странно, более человечен и легче переносится.

– Что случилось? – спрашиваю я, не в силах сдержать горечь. – Почему ты говоришь со мной сейчас, но не говорила раньше?

Мор-Ива вскидывает голову, и я вижу, как горят ее золотые глаза.

– Раньше ты не была готова стать Ножом, выбирать, судить и резать. Ты вообще долго была не готова. Я звала и звала тебя, но ты меня не слушала.

– Я умоляла тебя выслушать меня, – говорю я дрожащим голосом, и Мор-Ива пожимает плечами.

– Умоляла? Самое слабое место божественных договоров – это вы. Люди, обладающие королевским даром. Вы единственные смертные, которых мы не можем заставить слушать нас, и единственные умы, которыми мы не можем управлять. Из-за того, что мы заключаем с вами сделки, мы становимся вашими должниками.

Я смотрю на Мор-Иву, и в мое нутро проникает страх. Я все еще помню тревожные слова Ним-Уны о том, что они должны были любить наш мир, каждый по-своему, но боги любят лишь то, что принадлежит им.

Слова Мор-Ивы тоже звучат как невиданная ересь, но я не могу сомневаться в том, что действительно разговариваю с богиней.

– За что ты должна мне? – спрашиваю я. – И что я могу тебе дать?

Мор-Ива встает, и сердце, исчезнув из ее согнутых пальцев, теперь снова пульсирует в рваной ране в груди.

– Разве ты не знаешь, что каждый из нас любит только одну вещь, которую могут воплотить лишь смертные? Мы не в силах получить ее, если только она уже не будет в наших телах, поэтому заключаем с вами договоры, и святые проходят через эти каналы.

В голосе Мор-Ивы слышится гневная отчаянная серьезность, похожая на огонь, способный охватить весь мир, и я отшатываюсь. Но я должна узнать ответ на невысказанный мной ранее вопрос.

– Кем ты была раньше? – спрашиваю я. – Кем ты была прежде, чем начать заключать эти договоры?

Мор-Ива пожимает плечами, но при этом наклоняется вперед.

– Это меня не касается, – говорит она. – Все, что я вижу, – это ты. Все, что я знаю, – это ты. Все, что я есть, – это ты.

Мне хочется протестовать, ведь я знаю, что у людей есть единственный долг – подчиняться богам, которых они любят. Монахини научили меня этому, и неважно, сколько раз я согрешила или потерпела неудачу, мое сердце все равно бьется в прежнем ритме.

И все же…

Та часть меня, которая любила читать богословские трактаты, не может не ухватиться за эту новую доктрину и не перевернуть ее с ног на голову.

Все, что она есть, – это я. Что это вообще значит? Я ведь не богиня. Это Мор-Ива бессмертна и неизменна.

Я размышляю над тем, как Сарриэл в одно мгновение решил погрузить весь мир в хаос, а в следующее пощадил его просто потому, что стал свидетелем конца, который его порадовал. Возможно, дело не в том, что мы можем изменить богов, а в том, можем ли мы влиять на то, что они видят? Возможно, именно в этом и есть смысл принадлежности к королевскому дома, а не в том, чтобы просто быть святым? Перенаправить взгляд богов и превратить их гнев, похожий на разрушительные бури, состоящие из силы и могущества, в то, что люди могут вынести. С чем они могут жить и что даже могут любить.

Я делаю дрожащий выдох и решаю попытать удачи.

– Я не хочу убивать людей, – говорю я впопыхах. – Я хочу освободить всех тех, кто стал святым невольно, и сделать святыми тех, кто действительно этого желает. Но я не хочу никого убивать. Никогда больше.

– Ты на самом деле такая? – склоняет голову Мор-Ива, и мгновение спустя на меня обрушивается поток ее силы с волной вопросов:

«Так вот чем мы являемся сейчас? Мы именно такие?»

Ощущая удушающее давление допроса Мор-Ивы, я чувствую, как в моем сознании оживают чужие воспоминания, которые словно жгут мою кожу. Перед моим внутренним взором проносятся картины, где девушки убивают военачальников, мужчины уничтожают ведьм, а королевы карают изменников. Я вижу кровавые безжалостные приговоры, которые выносил каждый, кто заключил договор с Мор-Ивой. Я будто становлюсь ими, смотрю на мир их глазами и осуждаю его, но все же отказываюсь убивать снова. На моих руках все еще горяча кровь Рувена, а святые, которых я сотворила в Унданне практически насильно, тяжким грузом давят на мою душу. И больше я не хочу этого делать.

В конце концов буря стихает и я понимаю, что стою на коленях, опираясь на руки, а Мор-Ива когтистым пальцем ловит мой подбородок и поднимает голову вверх.

– Ты сильная, – говорит она, когда я осмеливаюсь вновь взглянуть в ее безмятежные золотые глаза. – И решительная. Ты ненавидишь то, что считаешь неправильным, и это то, что я в тебя люблю. Это все, что я вообще когда-либо любила, – говорит она и, склонившись, прижимается к моему лбу в жгучем поцелуе.

Со вздохом я просыпаюсь и резко вскакиваю с постели. Еще не рассвело, и я лежу одна в темно-синем полумраке своей комнаты. На моем лице выступили капельки пота, и я все еще чувствую жгучий отпечаток губ Мор-Ивы на своем лбу.

«Она любит меня», – думаю я, с трудом в это веря.

Но боги не лгут, и если Мор-Ива сказала об этом, то она действительно меня любит. Она оценила мой решительный выбор отказаться от насилия, несмотря на то что именно это и подобает делать ее святой и мою еретическую решимость исцелять, лишать других святости, а потом заявила, что это все, что она когда-либо любила.

Я чувствую то же самое. Меня обуревают те же чувства, которые я испытывала, когда впервые увидела золотые глаза на портрете Нин-Анны. Только на этот раз эти чувства в тысячу раз сильнее. Я совершенно потрясена и испытываю внезапное облегчение от осознания, что меня не ненавидят и не считают чем-то отвратительным и неправильным. Наоборот. Меня любят.

Я поднимаю руки, которые в тусклом свете похожи на тени, однако я достаточно четко могу различить их форму – длинные, паукообразные пальцы и острые когти.

Впервые я не испытываю ненависти к своим рукам. Ими я исцеляла святых, их целовал Рувен, а Мор-Ива, которая подарила их мне… теперь – моя богиня.

И я рыдаю.

Последние недели страданий разрывают мое сердце, но вместе с этим ко мне приходит головокружительное облегчение от осознания того, что все закончено. Да, я злюсь и сомневаюсь и до сих пор чувствую себя наполовину отступницей, но я больше не отрезана от богов. Не так, как раньше.

В конце концов силы плакать меня покидают, и я вытираю слезы своим плечом, потому что не могу воспользоваться руками, если не хочу, чтобы в глаза попал пепел. Затем я встаю, чтобы протереть лицо тряпкой, которая лежит сложенной рядом с чашей и кувшином на моем прикроватном столике.

Холодная вода жжет и покалывает мою кожу, но я улыбаюсь своему отражению в затемненном зеркале. Я принадлежу своей богине. Я больше не кроткая, одинокая и испуганная девушка. Я могу все.

– Мне кажется, – говорит Рувен из угла комнаты, – что ты и раньше делала очень многое.

Я оборачиваюсь к нему, и в моем позвоночнике вспыхивает восхищение.

– Значит, ты ничего не видел? – спрашиваю я. – Когда я шла тебя убивать, я думала, что любима Нин-Анной. Но после…

– После этого ты стала девушкой, которая смогла полюбить меня.

Делая шаг к Рувену, я внезапно становлюсь серьезной.

– После этого мной овладел страх, ведь у меня почти не осталось веры. Но потом я обрела тебя, а затем Мор-Иву. И теперь… – Я беру его прозрачные руки в свои, ощущая, как холод его пальцев окутывает мои собственные. – Я собираюсь исцелять всех святых, кто этого пожелает, и смеяться в процессе.

– Конечно, ты сделаешь это, – тихо смеется себе под нос Рувен, наклоняя свой холодный лоб и прижимаясь им к моему, – моя дорогая отступница.

Я поднимаю голову и прикасаюсь своими губами к его призрачным губам.

– А еще, – шепчу я между нашими призрачными поцелуями, – я собираюсь тебя простить.

* * *

Исцелить всех святых – легче сказать, чем сделать. Как и любить Мор-Иву.

Мне все еще не нравится слово «исцеление», и я все еще не могу поверить, что боги действительно стали для нас проклятием и чумой. Я предпочитаю думать, что всего лишь исправляю то, что уже сделано ими, навожу порядок и…

– Воплощаешь еретические учения? – услужливо подсказывает Рувен, и я сердито смотрю на него.

Но я не сержусь на него по-настоящему, поскольку понимаю, что его представления о богах неверны. Возможно, боги и правда оказались не такими, какими мы их себе представляли. Но я сделаю все, что в моих силах, чтобы изменить их. Ведь, по крайней мере, я могу повлиять на Мор-Иву.

Хотя, несмотря на все ее обещания в моих снах, ей не нравятся мои попытки.

Колдрен снял видавший виды номер, чтобы я могла исцелять святых, потому что монастырь больше нас не принимает. И в первый раз он приводит с собой хлюпающую носом девушку, чьи руки стали золотыми для Нин-Анны. И сначала Мор-Ива злобно шепчет, что девушка трусиха и заслуживает страданий.

– Осуди ее, и пусть она умрет, служа богине, которую недостаточно любит.

Я вздрагиваю, внезапно застыв от божественного презрения, и смотрю вниз на девушку, чьи золотые руки сжимают мои. Она ждет ребенка, и сейчас срок ее беременности не больше двух месяцев. Колдрен рассказал мне, что эта девушка из его прихода. Она не была набожной, пока ее не бросил возлюбленный. Тогда Колдрен нашел ей место в приюте. Все шло хорошо, пока Нин-Анна не выбрала ее и не сделала святой.

– Знаешь, – шепчет мне на ухо Мор-Ива, – она чуть не проглотила снадобье, чтобы извлечь младенца из своего чрева.

– Но она не единственная, кто подался такому искушению, – тихо отвечаю я.

Иногда мы в монастыре лечили женщин, которые травились, пытаясь избавиться от беременности, и в их глазах всегда читалось отчаяние.

– Но она была слишком трусливой, чтобы сделать это, – шипит мне на ухо Мор-Ива. – Если у нее не хватает смелости убить, она не заслуживает жизни.

Когда я наконец понимаю, почему Мор-Ива так ненавидит эту девушку, к моему горлу подкатывает тошнота. Я вспоминаю, что боги любят только то, что соответствует их природе и натуре, а материнство не относится к натуре Мор-Ивы.

– Госпожа, – вздрагивает девушка, потому что не знает, кто я такая, ведь на мои руки надеты толстые вязаные варежки. – Вы можете мне помочь?

«Она решила, что ее ребенок должен жить, – яростно говорю я Мор-Иве. – Я тоже так считаю, ты понимаешь?»

– Да, – говорю я вслух.

– Но она нечиста, – бунтует Мор-Ива. – Ничтожная смертная! В ней недостаточно смелости, чтобы я могла оправдать ее, – говорит Мор-Ива, но я слышу, как она сомневается в своей ненависти.

Возможно, это лишь мое воображение, но в любом случае я способна превратить свои желания в реальность. Я могу не поддаваться и не испытывать ненависть к тем, кого ненавидит моя богиня, которую я сама до сих пор ненавидела.

– Ерелана, – говорю я, узнав имя девушки благодаря силе Мор-Ивы. – Живи и прими свое дитя в человеческие руки.

С этими словами я провожу ладонями по ее лицу, укрепляя дитя в ее утробе всей силой, которую я могу вырвать из ее золотых рук.

Этой ночью я сижу в своей постели, бессонно глядя в темноту. Я молюсь, обращая свои мысли к богине и утверждая, что в слабостях человека нет ничего плохого. А доброта и безжалостность – тоже слабости человеческой природы.

– Я тоже проявляла и доброту, и жестокость, но ты призналась, что любишь меня.

Я надеюсь, что Мор-Ива постепенно начнет ко мне прислушиваться и мир начнет меняться.

Поначалу я этого не замечаю, потому что слишком занята тем, что улыбаюсь Араунну, покорно киваю Имваде и тайком ускользаю, чтобы встретиться с Колдреном или Анабекхой, которые приводят ко мне своих жалких неверующих святых, которых им удалось найти. Каждый раз, когда я лишаю кого-то святости, мой желудок вздрагивает от отвращения Мор-Ивы, а по коже ползет пот от божественного гнева. Каждый вечер, когда я, спотыкаюсь, возвращаясь в свою комнату, у меня кружится голова от усталости, и Джарин приходится самой натягивать на меня ночную рубашку и заталкивать в постель. Но потом я все равно лежу без сна, кажется, часами молясь Мор-Иве. Я уговариваю ее прислушаться ко мне и пытаюсь доказать, что я не ошибаюсь. Что смертность не является чем-то непристойным, а вырывать божественную силу из этих человеческих созданий достойно и свято.

Иногда я вижу Рувена, сидящего на моей кровати. Он никогда не молится со мной, но кладет руку мне на плечо, как бы подбадривая.

Считает ли он, что я развращаю богов ересью?

Возможно, так и есть. Монахини учили меня, что я не должна задавать богам вопросы, но они никогда и не говорили мне, что однажды Мор-Ива прошепчет мне: «Так вот кто мы сейчас? Мы именно такие?»

Боги древнее, чем я могу себе представить, и все же Мор-Ива мне кажется юной и хрупкой.

«Да, – думаю я, исцеляя очередного святого. – Такими мы должны быть».

«Да, – думаю я, когда выношу этот приговор. – Это – правильно».

Иногда мне кажется, что Мор-Ива начинает мне верить, а иногда мне снятся огонь, кровь и когти, и я радуюсь своему пробуждению.

Спустя какое-то время я узнала, что становлюсь знаменитой. Даже если бы Имвада не рассказывала о сказках о святом разрушителе, то я бы все равно услышала эти слухи от Анабекхи во время наших встреч. Аназир – город, кишащий амбициями, ужасами и чудесами. Конечно, его жители обмениваются историями о безымянной девушке-призраке, которая может освободить любую душу от власти богов.

Несмотря на то что мне уже какое-то время было известно об этих слухах, почему-то я была уверена, что они меня не коснутся.

Но наступает день, когда Изорейн приглашает меня к себе на ужин.