Я никогда не предполагала, что буду скучать по королевскому путешествию, но всю следующую неделю именно этим я и занимаюсь. Как бы часто я ни терпела неудачи и сколько бы лжи ни говорила во время этого путешествия, у меня хотя бы была цель.

Теперь же все святилища пробудились, и боги хоть каждый день могут сами создавать для себя новых святых. Мой же удел и предназначение – быть символом королевской семьи. Я должна держаться за руки с Араунном и улыбаться, чтобы продемонстрировать всем, что королевская семья любима людьми этой эпохи. Ночь за ночью устраиваются пиры и танцы, мы ходим в оперу, посещаем общественные сады и заседания парламента. Я выполняю свой долг, улыбаясь до боли в щеках, но ненавижу себя за это, потому что мне кажется, что в течение всей этой недели мне приходится лгать в десять раз больше, чем во время королевского путешествия.

Я не могу игнорировать деяния богов и то, чем они оборачиваются для Рунахии. На улицах Аназира стало неспокойно от появления низших святых – мужчин и женщин, которые раньше зарабатывали себе на жизнь, каждый день трудясь в лавке или на фабрике, а теперь стали бездомными, потому что больше не могут ходить на работу. Зачастую вместе с ними на улицах оказываются также и их разоренные семьи. Конечно, некоторые из этих святых имеют и состоятельных родственников, но те отказываются поддерживать их, презирая церковь и судьбу, наложенную на них богами.

Родители Мириякхель не входят в число протестующих, но лишь потому, что они слишком богаты и не хотят терять нажитое из-за богохульства.

Не знаю, делает это меня святой, глупой или сломленной, но я по-прежнему не могу ненавидеть богов, хоть и желаю, чтобы они снова уснули. Когда вокруг соборов вспыхивает очередной бунт, а люди учиняют беспорядки, бросая в окна конский навоз, я все равно считаю это кощунством, несмотря на то что понимаю их ярость. Как бы они ни ошибались в отношении богов (а я уже не уверена, ошибаются ли они), я не могу отвергнуть их так, как Имвада, Вария и, что самое ужасное, Араунн.

Раньше Араунн всегда был моим утешением. Он пытается быть им и сейчас. Сидит со мной за завтраком, водит меня на прогулки во дворцовые сады и улыбается во время ужасно долгих королевских обедов. Когда-то этого было бы достаточно. Когда-то я была рада, что наследник королевского дома так обо мне заботится. Но теперь, когда он улыбается мне, я думаю лишь о том, как легко он забыл о боли Мириякхель.

Я вспоминаю, с какой улыбкой он создавал святых в Унданне, и понимаю, что, какие бы мысли по отношению к Араунну ни появлялись в моей голове, мне все равно придется выйти за него замуж и родить ему наследников.

– Ты колдунья, – говорит мне Рувен. – Со своей силой ты можешь не только сбежать от него, но и убить все эту чудовищную королевскую семью.

Но я не могу. Не могу отказаться от своей любви к богам. Пусть я сомневаюсь в них и иногда даже ненавижу, я не могу представить свою жизнь без этой любви. Я хочу видеть больных исцеленными и защищенными, но это желание неразрывно связано с почитанием мной Нин-Анны. Я хочу видеть, как все, кто наживается на бедственном положении нищих святых, находят свое наказание, но не могу отделить это желание от жажды крови Мор-Ивы.

И в конце концов именно Вария меняет все.

Через неделю после того ужасного вечера в доме премьер-министра мы втроем вновь стоим в спальне королевы Имвады и смотрим, как она расчесывает длинные рыжие пряди своих волос. Вместо того чтобы прислушиваться к разговору, я смотрю на своды потолка и размышляю, чем занять себя завтра. Я до сих пор не понимаю, что буду делать с ужасной бесконечной пустотой, в которую превратилась моя жизнь, когда мне не приходится исполнять роль невесты Араунна.

А затем я слышу, как Вария говорит:

– Прошлой ночью едва не сожгли монастырь Нин-Анны. Я не могу понять, почему…

– Что? – спрашиваю я, мгновенно приходя в себя, и Имвада поднимает бровь.

– О, ты наконец-то решила послушать нас.

– Прошлой ночью у вашего монастыря собралась толпа, – говорит Вария, сверля меня взглядом. – Монастырь предлагал еду и кров святым, которым было некуда идти, но пошли слухи, что они держат их в плену и заставляют творить чудеса в больнице. Вот почему… – Она снова поворачивается к матери. – Нам не терпится сделать что-нибудь для новых святых.

Толпа, которая почти сожгла монастырь.

Мне становится дурно. Я сделала все возможное, чтобы выкинуть из головы мысли о монастыре и тоску по нему. Я была так зла на монахинь за то, что они отослали меня, и за то, что на самом деле они никогда не хотели, чтобы я оставалась с ними. Но теперь эта старая рана почти не имеет значения, особенно когда думаю об Анабекхе, которая трудится день и ночь, чтобы исцелить всех тех, кого я никогда не исцелю, и о Мириякхель, которой я обещала, что в этих стенах она будет в безопасности.

– Я должна навестить их, – бормочу я.

Все присутствующие в комнате устремляют на меня свои взгляды. Имвада – скептический, Араунн – обеспокоенный, а Вария – взгляд, который невозможно расшифровать, почти заставляя меня забрать свои слова обратно. Но затем, собравшись с духом, я произношу:

– Вы же понимаете, что хотя бы одному из членов королевской семьи было бы не лишним проявить заботу о таких верных подданных, которые любят богов и почитают святых.

– Хорошо, – наконец говорит Имвада после недолгого раздумья. – По крайней мере, это не помешает нашим целям, в отличие от других предложений, озвученных сегодня ночью. – Она бросает усталый и презрительный взгляд на Варию.

– Что, правда? – интересуется Рувен, стоящий в углу комнаты. – Тебе так не терпится вернуться к своим хозяевам, поджав хвост?

Хоть я все еще не простила Рувена, я уже не обижаюсь на него, как раньше. Просто знаю, что его ярость направлена не на меня. Наоборот, он проявляет ее ради меня.

«Даже сейчас ты бы поступил по-другому? – беззвучно обращаюсь к нему я. – Разве в храме Сарриэла ты не надеялся хотя бы немного порадовать монахов, которые тебя вырастили?»

Рувен открывает рот, чтобы что-то мне ответить, но затем просто кивает в знак подтверждения. И на следующий день я возвращаюсь в монастырь.

Только теперь я приезжаю сюда в королевской карете. Но, когда меня проводят в кабинет матушки Уны, не могу отделаться от ощущения, что снова стала глупой беглянкой. Будто я все еще маленькая девочка, которой нужно ее одобрение.

Сначала я слышу, как открывается дверь, а затем поворачиваюсь и вижу входящих в комнату матушку Уну и Анабекху.

Я изумлена тем, как постарела матушка Уна. Она выглядит не просто старой, а хрупкой. Возможно, раньше я просто не замечала перемен в ее внешности, я просто не обращала внимания на морщины на ее лице, на ее опущенные, словно под невероятной тяжестью, плечи и на ее медленные шаги. Эти изменения происходили на протяжении последних нескольких лет, но, когда я раньше смотрела на матушку Уну, я всегда видела в ней только сильную, решительную женщину, которая объявляла маленького ребенка избранницей Нин-Анны.

Анабекха, стоящая рядом с матушкой Уной, наоборот, все еще молода, ослепительно красива и обеспокоена. Войдя в комнату, она, что совершенно ей не свойственно, прикусывает губу, но, когда наши взгляды встречаются, улыбается мне, нервно поправляя вуаль.

– Да благословит тебя Нин-Анна, дитя мое, – говорит матушка Уна с одышкой и опускается в кресло. – Что привело тебя сюда?

– Я слышала о бунте, – отвечаю я. – И забеспокоилась. С вами все в порядке?

– Конечно, в порядке. Нас же защищает Нин-Анна, – говорит Анабекха, и с ужасом я понимаю, что, судя по ее тону, она либо уже не совсем верит в то, что говорит, либо больше не находит в этом утешения.

Как бы сильно я ни желала раньше, чтобы Анабекха испытала хотя бы толику сомнений, которые терзают меня, теперь я этого не хочу. Мне неприятно, что кто-то страдает так же, как и я, только потому, что боги так жестоки. Наверное, эта мысль богохульна, но я не могу о ней сожалеть.

Внезапно раздается звук в дверь.

– Да-да, – отвечает матушка Уна, и дверь со скрипом открывается.

– Простите – внутрь заглядывает девушка в одежде послушницы. – Матушка…

– Простите, – прерывает девушку преподобный Колдрен, стоящий у нее за спиной. – Я хотел бы поговорить с вами, преподобная мать.

Несмотря на то что лицо Анабекхи остается невозмутимым, я замечаю, что ее тело словно пылает от напряжения.

С тяжелым выдохом матушка Уна поднимается на ноги.

– Я уже говорила вам, – говорит она, когда Колдрен входит в комнату. – В этом монастыре все верны богам, и нам не нужны ваши вероотступнические планы.

– Я здесь не для того, чтобы строить козни, – говорит Колдрен, глядя на Анабекху, и в его голосе слышится грубость.

Также я замечаю, что его темные волосы, которые во время королевского путешествия всегда были идеально зачесаны назад, сегодня растрепаны.

– Теперь я вижу, что был не прав, предлагая святым покинуть ваш лазарет, – продолжает он. – Сегодня я здесь только потому, что принес им кое-какие подарки от их семей. Корзины с фруктами, любимые игрушки и тому подобное.

– Святые Нин-Анны не дети, – говорит матушка Уна, и в ее голосе слышится небывалое раздражение.

– И все же многие из них молоды, – вклинивается в разговор Анабекха. – Пожалуйста, преподобная мать. – Она кладет свою золотую ладонь на руку матушки Уны. – Я думаю, это принесло бы пользу не только святым, но и их семьям. Вы же знаете, как тяжело им это далось.

– Лорд Карботрон очень хотел этого, – добавляет Колдрен.

– Конечно, мы должны всячески утешать святых, – вставляю я.

Я не совсем понимаю, что именно происходит, но это слишком похоже на обсуждение проблем нищих святых, и в таком случае я не могу промолчать. Кроме того, внезапно я понимаю, что доверяю Анабекхе гораздо больше, чем матушке Уне, на чьем лице я вижу подозрение. Но затем она вздыхает.

– Если вы двое будете сопровождать его, чтобы убедиться, что он не совершит ничего неподобающего, – говорит она, – думаю, все будет в порядке.

– Спасибо, спасибо! – восклицает Анабекха.

Она целует матушку в щеку, и я не могу сдержать приступ ревности, когда вижу ласковый восторг, который смягчает выражение лица матушки.

– Ты всегда была таким хорошим ребенком, – шепчет матушка Уна, не сводя глаз с Анабекхи, будто весь мир существует только для них двоих.

На мгновение мне кажется, что я оказалась в одиночестве на глубине темного океана отчаяния и задыхаюсь от нехватки воздуха. Теперь у матушки Уны есть святая, которую она всегда хотела, а я никогда не была достаточно хороша, чтобы ею стать.

Затем я замечаю мрачный взгляд Рувена, стоящего в углу комнаты, направленный на дрожащие золотые пальцы Аннабекхи, и перестаю ревновать.

Колдрен сложил свои подарки в ручную тележку в коридоре, и, когда мы в неловком молчании идем к лазарету, он сам тянет тележку за собой. Я обеспокоенно перевожу взгляд с Анабекхи, глядящей себе под ноги, на Колдрена, не отрывающего взгляда от нее. Интересно, правильно ли я истолковала то, что сказала мне Анабекха при нашей последней встрече? Они определенно не проявляли друг к другу нежности во время королевского путешествия, и я не понимаю, как из всех людей можно было полюбить именно Колдрена. Даже такого смиренного, каким он стал сейчас.

– Я рад, что нашелся хоть кто-то, кого бы ты полюбила с большим ужасом, чем меня, – шепчет мне на ухо Рувен, и, несмотря на все наши разногласия, я не могу сдержать улыбку.

Когда мы добираемся до лазарета, я забываю обо всем остальном. Я много раз была в этом зале, чтобы помыть полы, принести еду или опорожнить горшки, и привыкла к рядам кроватей, заполненных пациентами. В основном это были обедневшие жители города, но иногда и набожные богачи, которые желали лечиться лишь у монахинь Нин-Анны. Обычно не более трети из них были достаточно сильны, чтобы сидеть, поворачиваться или хотя бы смотреть на вошедшего.

Теперь же почти каждый лежащий приподнимается, чтобы посмотреть на нас. У большинства святых в лазарете золотые руки, но у некоторых золотые рога Джуни-Акхи или ужасная дыра посередине лба, означающая, что их выбрал Томбриэл. На ближайшей ко мне кровати сидит девушка с алыми лентами, пробивающимися сквозь ее темные волосы, и еще до того, как она поднимает голову, чтоб взглянуть на меня, я понимаю, что это Мириякхель. Наши глаза встречаются, и я вижу, как кривятся ее губы, будто она только что проглотила что-то горькое. Но выражение ее лица смягчается, когда она видит Колдрена.

– Родители прочитали мое письмо? – с надеждой спрашивает она.

– Не уверен, – говорит Колдрен. – Но у меня все равно есть для тебя подарок.

Когда он подходит к ее койке, на его лице и в голосе появляется нежность, которых раньше он не демонстрировал, и внезапно я понимаю, почему Анабекха полюбила его.

– Смотри, – говорит он и дает Мириякхель апельсин. – Как я и обещал.

Она берет апельсин и обхватывает его пальцами, ее лицо сияет, а на губах появляется улыбка. Она проявляет благодарность не меньшую, чем ту, что я когда-то проявляла к монахиням, поскольку, как и я, считает, что не заслуживает большего.

Эта благодарность трогает меня больше, чем ее страх и мой ужас.

Я едва успеваю осознать, что иду вперед, как уже оказываюсь рядом с Мириякхель.

– Здравствуйте, – настороженно говорит она.

– Прости, – говорю я, а затем кладу потрескавшуюся обугленную руку на ее лоб.

Это неправильно! Все это неправильно!

Каким образом Зумариэл смог завладеть девушкой, которая никогда его не любила и не хотела быть его святой? Он изменил ее тело и обрек на раннюю смерть. Это настолько неправильно, что мой разум и тело пылают гневом и осуждением. Боги не должны так поступать. Такой вид святости не должен существовать.

Я больше не одинокая девушка, сомневающаяся в каждом своем шаге. Я – гнев и судья! Вершитель неизбежных последствий! Мир обязан существовать только в определенной ипостаси. Я умоляю и одновременно приказываю Мор-Иве немедленно покончить с творящимся здесь злом.

Богиня отвечает мне немедленно, будто испытывая удовлетворение от моего приказа, которое похоже на кровь, стекающую по задней стенке моего горла. Ее сила, словно расплавленный воск, струится по моим костям и обжигает кожу, а я направляю ее на мир, пока осуждаю то, что творится в нем.

Проходит несколько минут, и я чувствую, как воздух вокруг меня снова стал холодным и тихим. Но только когда мы с Мириякхель начинаем дрожать и задыхаться, я осознаю, что моя рука упала с ее лба.

Открыв глаза, я вижу, что ленты, растущие из ее лица, исчезли, а те, что растут из ее волос, – рассыпаются в пыль.

Сила Мор-Ивы все еще бьется в моих жилах и ревет в ушах, пока мне с трудом удается осознать происходящее. Анабекха и Колдрен спешат вывести Мириякхель из лазарета, и, только когда я вижу пустую постель, до меня доходит, что я не просто спасла кого-то, а лишила его благословения богов, что совершенно невозможно.

– Возлюбленной Мор-Ивы подвластно все, – говорит Рувен, появляясь рядом с пустой кроватью. – Как ты думаешь, почему королевская семья так долго пренебрегала ею?

«Только не говори мне, что ты начинаешь ее почитать?» – тяжело вздыхаю я.

– Нет, – отвечает он. – Я почитаю того, кто способен исцелить то, что ни одному из нас было не под силу. – Он опускается на колени и смотрит на меня с отчаянным обожанием. – Я почитаю тебя.

И прежде, чем я успеваю полностью осознать важность этих слов, он берет меня за мои чудовищные руки. Его руки по-прежнему ощущаются прохладным воздухом, но я поддаюсь ему навстречу, словно трава, колышущаяся на ветру. Рувен тянет мои руки к себе и целует обугленные потрескавшиеся ладони.

Я буквально перестаю дышать, а мое сердце трепещет, как плененный мотылек, тянущийся к свету. Все, о чем я думаю, – это то, что Рувен не должен был произносить этих слов, ведь я сосредоточие того, что он считает богохульным и мерзким. А я не должна восхищаться его почитанием, ведь он еретик, ненавидящий богов, которого я до сих пор не простила. И все же мое сердце будто поет, и я впервые ощущаю свое тело святым храмом.

– Пожалуйста, госпожа, – слышу я голос мальчика, осторожно зовущего меня. – Вы можете исцелить и меня?

Я поворачиваю голову и замечаю, что на меня смотрит пухленький светловолосый мальчик, сидящий через две кровати от меня.

Все в лазарете смотрят на меня, и каким-то образом я чувствую, как сгибаются мои кости под силой Мор-Ивы, и она говорит мне:

– Если это единственное решение, которое мы должны принять, тогда продолжай.

– Разве это не богохульство? – осторожно спрашиваю я. – Разве ты не сердишься?

Мор-Ива хихикает тонко и нежно, и ее смех скатывается по моей груди, будто сгустки крови.

– Я Нож богов. Я сужу и режу, когда захочу. И ты можешь делать то же самое.

И я исцеляю всех святых в лазарете, кроме тех, кто умоляет меня не делать этого.

Лысеющий мужчина с румяными щеками говорит мне:

– Раньше я думал, что ничего не может быть лучше джина, а потом пришел к Томбриэлу.

А молодая беременная женщина говорит:

– Пока я не стала святой, мой ребенок не шевелился. Я с радостью отдам себя Нин-Анне в качестве компенсации за его жизнь.

Но большинство из них хотят освободиться. Многие рыдают, улыбаются или выдыхают с облегчением, когда я касаюсь их лбов, осуждая возложенное на них благословение богов, и избавляю их от невидимых уз божественной власти.

Идя по лазарету, я думаю, что должна чувствовать себя несчастной из-за того, что ополчилась против богов, которые были моей первой любовью и чья благосклонность, по моему мнению, была необходима, чтобы мир продолжал существовать. Или я должна торжествовать, понимая, что краду святых у богов, которые отвергли меня. Но единственное чувство, которое пылает в моей душе в этот момент, – это чувство справедливости. Я права и отрезаю лишь то, что должно быть отрезано. Я принадлежу Ножу богов и впервые оправдываю свое существование. И мне это нравится.

Когда я наконец оказываю помощь последнему из пациентов лазарета, я оборачиваюсь и вижу, что в дверях застыли Анабекха и Колдрен. Их рты раскрыты, потому что они оба удивлены и испуганы.

– Они не хотели быть святыми, – говорю я, подходя к ним. – Поэтому Мор-Ива сочла их недостойными этой благосклонности и лишила этой чести.

Я говорю спокойно и уверенно, несмотря на внутреннюю дрожь. Безмятежная уверенность, которую я чувствовала всего несколько минут назад, исчезла, и теперь я снова стала простой глупой девчонкой. Отступницей, открывшей всем то, как мало она любит богов.

– Ты исцелила их всех? – медленно спрашивает Анабекха.

– Нет, – отвечаю я. – Только тех, кто не хотел святости.

Я тянусь к Анабекхе, чтобы взять ее за руку и похлопать по плечу, но она вздрагивает.

– Не трогай меня! – говорит она, и меня пронзает ледяной шок.

– Что?

– Я хочу быть святой Нин-Анны, – говорит она срывающимся голосом. – Исцелять людей – это все, чего я когда-либо хотела. Пожалуйста, не отнимай это у меня.

Я чувствую, что в моей груди снова появляется тяжесть.

«Пожалуйста, не дай мне потерять тебя», – хочу сказать я ей, но на самом деле так не думаю.

Мы с Анабекхой вместе выросли, но никогда не были близки, и я чувствовала бы себя более несчастной, если бы потеряла Араунна или Варию, даже несмотря на то что мы знакомы совсем недолго. Анабекха – всего лишь все, чем я когда-либо хотела быть.

Девушка, которую я никогда не понимала до конца, теперь святая и любит богов так, как я никогда не смогу полюбить.

Мои глаза затуманиваются от слез, когда я снова смотрю на нее.

– Тебе лучше уйти, – тихо говорит Анабекха. – Я смогу сделать так, чтобы матушка Уна не узнала о твоем участии в этом деле или, по крайней мере, не осмелилась бы назвать твое имя королевской семье. Но ты должна уйти.

Я колеблюсь и хочу спросить, все ли с ней будет в порядке и действительно ли она этого хочет? Но вместо этого спрашиваю:

– Вы отвезете Мириякхель домой?

– Хорошо, – отвечает Колдрен, появляясь позади Анабекхи. – И, ваше святейшество, если вы позволите, я приведу к вам других святых для исцеления. Но сейчас вам действительно нужно идти.

– Да благословят вас Нин-Анна и Мор-Ива, – говорю я Анабекхе, а затем выхожу из лазарета.