Королева Имвада пребывает в ужасной ярости из-за исчезновения тела Рувена.

Конечно, я ожидала ее гнева, но все-таки он глубоко потрясает меня.

Она собирает нас – меня, Араунна и Варию – вскоре после завтрака и в течение двадцати минут рассказывает нам, как парламент ее ненавидит, народ Рунахии не заслуживает, а боги непременно отомстят.

Все это время я чувствую руку Рувена на своем плече, но он не произносит ни слова. Возможно, в нем немного поубавилось спеси или он все еще подавлен тем, что я сказала ему вчера на улице.

Я никогда не хотела быть предателем или лгуньей, и все же… Вот она я. Покорно киваю в такт гневу Имвады, словно разделяю его, но в душе совершенно не раскаиваюсь.

«Это она сделала меня предательницей!» – думаю я, и мое горло сжимается, когда я вспоминаю, как впервые увидела повешенное тело Рувена. К этому причастны все! Даже боги. Но никто из них не должен быть столь жестоким.

Я знаю, что скоро раскаюсь в том, что так думала о богах, но вряд ли изменю свое мнение о королеве Имваде. Даже с учетом жестких стандартов, навязанных мне Варией, она плохая королева. Королевская семья существует для того, чтобы защищать Рунахию от богов и людей, а для Имвады Рунахия нужна лишь для того, чтобы защитить ее собственную семью.

Полагаю, в этом отношении мы с ней не так уж сильно отличаемся, но я, по крайней мере, пытаюсь измениться.

На следующий вечер мы в качестве гостей парламента отправляемся на ежегодный прием, организованный премьер-министром. Мы едем к нему домой в том же просторном и блестящем дилижансе, который использовался для королевского путешествия.

Мне непривычно смотреть из позолоченных окон дилижанса на хорошо знакомые улицы, а еще более странно видеть дом премьер-министра так близко. Я и до этого знала, как он выглядит, потому что не раз гуляла в его окрестностях, тайком пробираясь через оживленные улицы, чтобы поглазеть на белые колонны и арки домов, в которых живут самые богатые и могущественные люди королевства.

Но сейчас улицы не просто переполнены людьми, а просто кишат ими. Причем не теми богачами, которые обычно прогуливаются по этим тротуарам. Сегодня здесь собрались люди из всех социальных слоев населения, среди них даже есть святые. Я наблюдаю, как свет отражается на их золотых рогах или руках, вижу девочку, на чьем лице растут глаза, и мальчика без рук и языка.

Когда наша карета с грохотом останавливается, шум снаружи перерастает в крики, а стоит нашему лакею открыть дверь кареты, шум толпы становится подобен удару по лицу.

– Заберите их! Заберите их обратно.

Это кричат святые и простолюдины. Я слышу их и содрогаюсь от ужаса и чувства вины, но не позволяю себе колебаться. Королева Имвада и так считает меня слишком слабой, поэтому, когда приходит моя очередь, я расправляю плечи и выхожу из кареты с высоко поднятой головой. Премьер-министр ждет нас у парадных дверей, чтобы поприветствовать, а полисмены в голубых касках сдерживают протестующих.

– Прошу прощения за шум, – вежливо улыбаясь, говорит премьер-министр. – Это ненадолго.

– В мое время подобное не продлилось бы и минуты, – фыркает королева Имвада, бросая на него суровый взгляд. – Подумайте только, ведь прошло всего несколько недель с тех пор, как мы избавили их от красной смерти. Какая неблагодарность.

В доме премьер-министра мы будто оказываемся в другом мире. Мы идем по большому бальному залу, в дальнем углу которого музыканты играют изящные мелодии. Зал украшен цветами в горшках, а столы ломятся от изысканных деликатесов. Здесь собрались самые богатые и влиятельные люди современной Рунахии. Мужчины в идеально подогнанных черных костюмах и женщины в ярких бальных платьях с пышными юбками. При нашем появлении они начинают приветствовать нас. Аплодировать, кланяться и делать реверансы, будто за стенами дома нет разъяренной толпы и не существует никаких планов парламента относительно королевской семьи.

– Я так рада видеть вас снова! – заявляет Изорейн, приветствуя нас, и склоняется в реверансе. – Позвольте представить вам новую святую Рунахии, Мириякхель Корбаттон – дочь одного из самых дорогих друзей моего мужа.

«Когда ее успели освятить?» – хочу спросить я, но сдерживаюсь.

Девушка, приседающая в реверансе рядом с Изорейн, моего возраста. У нее бледное узкое лицо, достаточно пышные формы и прекрасное платье. Но когда я смотрю на красные ленты, растущие из ее темных волос, то осознаю, что ничего из вышеперечисленного не могло подготовить ее к встрече с богами. Меня, по крайней мере, пытались подготовить монахини.

Я смотрю на Мириякхель и думаю, каково это, проснуться однажды утром и оказаться в руках богов без всякого предупреждения.

– Для меня большая честь познакомиться с вами, – бормочет Мириякхель с мягкостью и послушанием.

Что бы она ни чувствовала в отношении новой своей ипостаси, она явно не желает делиться этим со мной.

Я отхожу в угол, к столу, и принимаюсь есть пирожные, тарталетки, жареных воробьев и крошечные муссы, вылепленные в форме пескарей, слушаю музыку и наблюдаю за кружащимися в танцах людьми, стараясь не думать о толпе на улице, скандирующей: «Заберите их!»

Интересно, таким ли был золотой век Рунахии?

– Только не в мое время, – мягко говорит Рувен. – Несмотря на то что у нас не было уголовных законов, королевская семья была слишком строга, чтобы допустить подобное.

Я понимаю, что не могу упрекнуть его за то, что он снова заговорил. Мы оба смотрим на королеву Имваду, которая стоит в кругу гостей и вершит свой суд. На этом балу она единственная, кто одет в старинном стиле и выделяется среди мужчин в темных костюмах и женщин в светлых платьях в цветочек.

– Могу я пригласить тебя на танец? – слышу я голос Араунна за моим плечом и, вздрагивая, поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

– Я…

– Пожалуйста, – тихо просит он. – Всю последнюю неделю мы почти не разговаривали.

Мы почти не разговаривали, вернувшись из Унданны, хотя, убив Рувена во второй раз, я решила стать идеальной принцессой, в которую всегда верил Араунн. Точнее, Араунн всегда считал меня таковой, а я каким-то образом стала еще более еретичной и еще более похожей на Рувена.

Не в силах совладать сама с собой я смотрю на Рувена, стоящего рядом, и ощущаю странное желание спросить, разрешает ли он мне потанцевать с Араунном, хотя я еще не совсем его простила.

– Обещаю не ревновать, пока ты не решишь перерезать ему горло, – усмехается он и исчезает, а я снова смотрю на принца.

– Я не умею танцевать, – лепечу я, и, кажется, это удивляет его.

– Не умеешь танцевать? – переспрашивает он.

– Я же выросла в монастыре, – пожимаю я плечами. – И до того как мы отправились в королевское путешествие, у меня не было времени этому научиться.

Внезапно Араунн начинает смеяться, и этот новый, неуверенно звучащий смех заставляет меня вспомнить, почему я почти его полюбила.

– Что? – спрашиваю я.

– Прости, – поспешно говорит он. – Просто я так боялся, что ты будешь смеяться надо мной.

– С чего бы кому-то смеяться над тобой?

– С того, что я тоже не умею танцевать, – отвечает Араунн. – По крайней мере, не те танцы, которые танцуют сейчас. – Он протягивает руку. – Хочешь, мы оба притворимся, что умеем?

В его улыбке столько простоты и искренности, что я не могу устоять и, взяв его за руку, улыбаюсь в ответ. Он всегда был добр ко мне, и, несмотря на то что я его не люблю и предаю, я все равно ему благодарна.

Араунн увлекает меня в центр бального зала, и танцоры расступаются. Принц быстро учится новым движениям и всего через несколько минут уже ведет меня мягким покачивающимся шагом, который достаточно похож на танец, исполняемый всеми остальными, чтобы я не испытывала стыда.

Теперь я перестаю беспокоиться о том, как двигаюсь сама, и обращаю внимание лишь на улыбку Араунна и на то, как он мягко сжимает меня в объятиях.

– Лиа, – бормочет он. – Я хотел бы поговорить с тобой.

– О чем? – спрашиваю я, пораженная до глубины души, а затем поспешно добавляю. – Я делала только то, чему меня учили и чего требовали боги.

– Нет, – качает головой Араунн. – Я не имею в виду… Конечно, я благодарен тебе за то, что ты спасла нас, но я хотел поблагодарить тебя за то, что… – На несколько мгновений он замолкает, и мы молча покачиваемся под музыку. – Я вырос на рассказах о чудесах. Иногда видел, как их совершали моя мать и святые при дворе. – Я вздрагиваю, вновь вспоминая, сколько ему лет и что он родился и вырос совершенно в другом мире. – Но они не были для меня чем-то особенным, – продолжает Араунн. – Это был лишь привычный для меня мир. А затем пришел Рувен.

– И? – Я спотыкаюсь, чувствуя, как сильнее забилось мое сердце.

– Он уничтожил нас, – говорит Араунн, отрешенно глядя куда-то в сторону. – Он посмеялся над моей матерью, но вместо того, чтобы испытать на себе ее гнев, навел сон на наш двор. Но его чары не подействовали мгновенно. Я не знаю, как долго я боролся, пытаясь снова начать двигаться или заговорить. А когда я наконец сдался на милость сна, то подумал, что стою на пороге смерти.

Не в силах ему что-то ответить, я молча смотрю на Араунна, да и Рувен благословенно молчит в моем сознании. Я так долго ненавидела Рувена и его чары, но никогда не представляла себе, каково это, страдать под воздействием его заклинаний. Я и сейчас не желаю представлять и все же делаю это.

– Но ты проснулся, – говорю я дрожащим голосом, и неожиданно он лучезарно мне улыбается.

– Это ты разбудила меня, – искренне говорит он, и, несмотря на все свои грехи, сомнения и тайны, я не могу не улыбнуться ему в ответ.

– И в последующие дни, – продолжает Араунн, – ты так усердно добивалась благосклонности богов, что благодаря этому невероятно изменилась. А вместе с этим позволила мне увидеть, как изменилась вся Рунахия. – Он качает головой. – Я всегда хотел быть хорошим принцем и исполнять свои обязанности как должно, но я не думаю, что когда-нибудь по-настоящему любил богов, пока не увидел, как любишь их ты.

Внезапно я чувствую, что по моим щекам разливается румянец, а к животу приливает тепло оттого, что я научила кого-то любить богов. И научила этой любви не кого-нибудь, а самого принца золотого века Рунахии. Давненько я не представляла себе, что могу сделать что-то настолько хорошее.

Темп музыки начинает нарастать, и Араунн неуклюже, но старательно увлекает меня в серию головокружительных поворотов. Затем мы снова танцуем как обычно, и, глядя мне в глаза, он говорит:

– Я всегда знал, что женюсь на благо Рунахии, а не по любви, но, Лиа… – Внезапно тепло в моем теле исчезает и я с тошнотворным холодом понимаю, что Араунн считает меня святой, а не колдуньей, и убедил себя, что каким-то образом… – Когда я смотрю на тебя, Лия, я понимаю, что лю…

Внезапно кто-то вскрикивает, и мы оба поворачиваемся, чтобы посмотреть, что случилось. Бросив один-единственный взгляд через плечо, я понимаю, что, кому бы крик ни принадлежал, – это неважно. А важно то, что Мириякхель, святая Зумариэла, пошатываясь, отступает назад под гневным взглядом Варии. И хотя я не видела того, что произошло, я абсолютно уверена, что принцесса только что ударила Мириякхель по лицу.

– Я не могу поверить, что ты могла просить о таком, – буквально кричит Вария, и ее голос звенит в воздухе чистым колокольным звоном ярости и отвращения. – Я не могу поверить, что святая может желать подобного.

– Но я умираю, – говорит Мириякхель дрожащим голосом. – Если вы не исцелите меня…

– Дорогая, – прерывает Мириякхель элегантная женщина средних лет, кладя руку ей на плечо в явно материнском жесте. – Я знаю, что ты потрясена честью богов, но…

– Я никогда не желала этой чести, – кричит Мириякхель, вырываясь из материнской хватки и, слегка пошатываясь, оглядывает зал, в котором воцарилась полная тишина. – Я никогда не хотела быть святой, – признается она тоненьким жалким голоском. – И никогда не хотела страдать и умирать по воле богов. Но сегодня я проснулась, а из моей головы растут ленты. Пожалуйста, я просто хочу…

Она вздрагивает и, внезапно сгорбившись, извергает из себя массу желчи и пунцовых лент, а ее мать отшатывается от этого рвотного месива, как и несколько стоящих ближе всех к ним гостей.

– Ваше святейшество, – вскрикивают пухлый обеспокоенный мужчина, должно быть, лорд Карботон. – Пожалуйста, простите мою дочь. – Он хватает Мириякхель за плечи и обращается к Варии. – Она нездорова. Благословение богов лежит на ней тяжким грузом.

Вария молча смотрит на него несколько секунд, пока Мириякхель отплевывается, а затем говорит:

– Благословенны лишь те, кто принимает благосклонность богов.

– Благословенны! – горячо соглашается лорд Карботон, а Мириякхель обмякает в его объятиях.

– Я сейчас упаду в обморок, – объявляет мать Мириякхель и падает на пол в подозрительно изящном вихре подъюбников.

В мгновении ока к ней сбегаются слуги и гости, а Мириякхель без лишних церемоний в суматохе уводят из зала.

Несколько минут спустя снова начинает звучать музыка, а вместе с ней возобновляются и танцы. А воздух вновь наполняется звоном бокалов и приглушенными разговорами.

Единственный признак того, что что-то произошло, – мрачное выражение на лице Варии, в то время как все остальные ведут себя совершенно обычно и ни на что не обращают внимания. Будто то, что девушка изрыгает из себя ленты, ненавидя и боясь бога, который изменил ее, – это совершенно нормально. Я же как будто превратилась в холодный и тяжелый камень и не могу даже пошевелиться. Я научилась бояться и сомневаться в святости, когда увидела, что эта честь возложена на Анабекху, но такого я себе и представить не могла. Как то, что случилось с Мириякхель, вообще может быть святостью? Святые так любят богов, что умирают, подстраиваясь под их божественную природу. Вот чему учили меня монахини, чему я была свидетелем в Унданне и что я видела в глазах Анабекхи. Но в преображении Мириякхель не было любви, доверия или благословения. Только боль, страх и ненависть. Я чувствовала то же самое, заключив договор с Мор-Ивой.

Хотелось бы мне знать, мои ли собственные это мысли, или это шепот Рувена в моем разуме.

– Лия, – мягко шепчет Араунн, беря меня за руку.

– Пожалуйста, выведи меня наружу, – прошу я. – Не… не из дома, я не хочу лишней суматохи, но, может быть, здесь есть какой-нибудь сад?

Есть. Мы выходим, и Араунн подводит меня к мраморной скамье, стоящей под аркой из цветущих роз. Я вдыхаю прохладный ночной воздух и стараюсь не вспоминать об ужасных рвотных звуках, которые издавала Мириякхель.

– Ты когда-нибудь видел что-либо подобное? – спрашиваю я. – Раньше.

Мне интересно, была ли святость такой же в золотом веке.

– Однажды, – отвечает Араунн. – Я повстречался со старым святым Зумариэла, который пришел благословить свадьбу моей троюродной сестры, но он едва мог произносить слова молитвы из-за рвотных позывов. Это было странно, но прекрасно. Я имею в виду, что прекрасной была его преданность, даже несмотря на эту агонию.

– Нет, – резко говорю я, отстраняясь от Араунна и чувствуя холод. – Я имею в виду, ты когда-нибудь видел святого, который не хотел быть им?

– О. – Араунн опускает плечи. – Нет, такого прежде я не видел.

Его ответ слишком похож на извинения, и внезапно я чувствую вспышку гнева.

– Ты же с самого начала понял, что я имею в виду и о чем спрашиваю. Почему притворился, что не понимаешь вопроса?

– Лия, я не… – На мгновение он замолкает и отводит взгляд, а затем, когда наши взгляды снова встречаются, его голос становится совсем тихим. – Я боялся.

– Чего? – спрашиваю я, на этот раз более мягко.

– Даже не знаю, – Араунн издает сдавленный нервный смешок. – Я знаю много историй о святых отступниках. Конечно, и такие бывают. Но эта девушка была словно воплощением худшей лжи еретиков, и я… запаниковал.

– Если то, что мы говорим, воплощается в жизнь, то наши слова – не ложь, – говорит Рувен.

Мое внимание мгновенно переключается на него. Он стоит со скрещенными на груди руками и мрачным вызовом на лице.

– Что за ложь? – спрашиваю я Араунна.

Я знаю все, о чем любит разглагольствовать Рувен, но не знаю, о чем говорили другие еретики золотого века.

– Разве они больше не несут свою веру в массы и не читают свои учения на улицах? – спрашивает Араунн.

– Учитывая принятые законы, они вообще мало о чем говорят в наше время.

– О, это очень хорошо, – говорит Араунн, но, должно быть, заметив удивление, отразившееся на моем лице, объясняет. – Мой дед был слишком добр к ним. Моя мать пыталась исправить ситуацию, но парламент был непреклонен. И к тому времени на каждом углу стояли проповедники, обвиняющие королевский дом в грехах, а богов в жестокости. Это… – Он морщится, а затем произносит, – это они говорили об изнасиловании святых. Так они именовали священный союз между людьми и благословенными богами. – Внезапно в его голосе появляется ярость. – Вот почему моя мать приказала всем стражникам арестовывать их, когда они выступают на публике. Не из-за богохульства против богов. Им бы позволяли продолжать верить в своего бога, если бы они не выступали с этим учением публично. А за оскорбления в адрес святых, которые страдают и умирают, чтобы мы могли познать благосклонность богов.

– А были… – Я оцепенело подбираю слова. – Были ли в ваши дни люди, подобные Мириякхель?

– Боги выбрали ее не просто так, – успокаивающе говорит Араунн. – Если она ненавидит их, то в этом виноват ее отец. Похоже, сейчас большинство богатых и влиятельных людей воспитываются именно так. Но все обязательно изменится. Она научится любить богов, – улыбается он. – Как научился этому я.

Я замираю, а лицо Араунна становится для меня таким же чужим и пугающим, каким было лицо Рувена, когда я впервые встретила его.

Как он может думать, что эти слова меня утешат? И как он может этим успокаивать себя? Араунн вырос в золотой век Рунахии, он знает, почему святость Мириякхель своего рода богохульство. Жалкая пародия на то, какой должна быть настоящая святость.

Либо Араунн неимоверно бессердечен, либо…

Либо святость – это не то, чему учили тебя монахини. Или золотой век был не таким, в который ты верила. Или боги еще более жестоки, чем ты думала, а святость более горькая. А Рувен был прав, когда ополчился на тебя.

– Лия, – говорит Араунн, снова взяв меня за руки. – Я пытался тебе кое-что сказать. Ты хочешь это услышать?

Я сглатываю, глядя на Рувена, стоящего позади нас, словно высокая тень. В его глазах нет ни гнева, ни, что еще хуже, упрека.

– Да, – говорю я, хоть и боюсь того, что, по всей видимости, он собирается сказать.

Улыбка Араунна становится шире, а его руки крепче сжимают мои ладони.

– Лия Куринава, которая спасла нас и дала мне надежду, я люблю тебя!

Я чувствую, как вокруг моего сердца смыкается темная рука. Араунн – мой суженый, и я выйду за него замуж. Я должна это сделать, если хочу жить и продолжать помогать Рунахии как член королевской семьи. И я очень сильно этого хочу. Я уже уничтожила красную смерть и вернула в наши города святых. Несмотря на все трудности, ситуация сейчас все равно гораздо лучше, чем была раньше.

Но я не могу сказать Араунну, что тоже люблю его, ведь я уже посвятила эти три слова Рувену. И я стремлюсь сохранить эту искренность.

Хотя есть несколько способов солгать.

Поднимая взгляд на Араунна, я улыбаюсь ему и, когда он целует меня, раскрываю губы и впускаю его язык в свой рот так же, как делала это раньше. Я зажмуриваюсь, чтобы не видеть Рувена, а в моем животе появляется дрожь, вызванная больше стыдом, чем вожделением.

Когда мы наконец разрываем поцелуй он вздыхает.

– О, Лия.

Я не знаю какое чувство во мне сейчас доминирует – жалость или ненависть? Араунн прижимается лбом к моему плечу, а я пытаюсь не смотреть на Рувена, хотя понимаю, что он все еще где-то там. Все еще наблюдает за мной. И если я посмотрю в его глаза, увижу в них ужасное понимание.

– Я бы сделал все что угодно, – говорит он, прочитав мои мысли, – чтобы выполнить свою миссию. Я бы не пожалел ни своего тела, ни своей души.

Мое горло сжимается, потому что я понимаю, что поцеловала Араунна не для того, чтобы выполнить свою миссию. Я поцеловала его, потому что просто хочу остаться в живых. И это понимание заставляет меня чувствовать себя ужасным предателем по отношению к ним обоим.

Не в силах усидеть на месте, я вскакиваю на ноги, но поворачиваюсь к Араунну с улыбкой на лице.

– Я должна вернуться, – говорю я ему. – Это мой долг.

Я бегу из сада обратно в особняк, но пробегаю мимо бального зала. Я прохожу вестибюль, через который мы вошли в дом премьер-министра, стремясь найти уединение, чтобы хоть на мгновение стать самой собой. Не лгуньей. Но нахожу я Мириякхель.

Вместе с Изорейн они сидят у подножья лестницы. Девушка положила голову на колени жены премьер-министра и выглядит так, будто все это время рыдала и настолько устала от этого, что сейчас даже не шевелится. Изорейн гладит ее по волосам, и этот материнский жест заставляет меня почувствовать себя незваным гостем.

Спустя еще мгновение Изорейн поднимает глаза и замечает меня.

– Вам что-нибудь нужно, ваше святейшество? – спрашивает она, и несмотря на то, что ее голос звучит не менее элегантно и корректно, чем раньше, я понимаю, что мне хочется плакать.

Я сглатываю и пытаюсь взять себя в руки.

– Сомневаюсь, что ее родители или их врачи знают что-нибудь о лечении святого, – говорю я, и Изорейн поджимает губы.

– Нет, не знают.

– Монастырь святого Эрувауна, – говорю я. – В этом монастыре живет святая Нин-Анны, и, я думаю, они готовы позаботиться о святой, если ей нужно где-то остановиться.

Мгновение Изорейн изучает мое лицо, а затем столь же царственно, как и королева Имвада, кивает.

– Спасибо.