Украсть тело Рувена оказалось проще простого.

Прежде чем мы отправились в королевское путешествие, я позаботилась о том, чтобы узнать, где королева Имвада приказала повесить его труп, потому что хотела быть уверенной, что никогда его не увижу.

Отправившись на поиски этого места, я боюсь, что, возможно, забыла его расположение, но ноги сами легко находят маршрут.

Я застываю перед калиткой, ведущей во внутренний двор, и какое-то время не могу пошевелиться. Мое сердце колотится с бешеной скоростью, а желудок сводит, но затем я думаю, что, наконец, должна решиться и встретиться с Рувеном лицом к лицу. Я толкаю дверь.

Попадаю в небольшой дворик, окруженный белыми каменными стенами. В самом его центре, на ярко-зеленой траве, стоит фонтан. Он окружен пышными розовыми кустами, на которых уже распустились красные розы. Их аромат насыщенный и сладкий, а над ними висит тело…

Рувена.

Какое-то время я не могу делать ничего, только бороться с рыданиями и тошнотой. К моему облегчению, я не обнаруживаю на его теле никаких признаков гниения. Его руки и лицо не опухли и не изменили свой цвет. В целости его тело продолжают сохранять остатки заклинания, но окровавленной рваной раны на шее, которая видна мне даже за петлей, достаточно, чтобы у меня закружилась голова.

Я вспоминаю, как сидела на коленях у Рувена, касалась его лица, а потом перерезала ему горло. Даже когда я училась у него колдовству или целовала, я думала, что, если потребуется, смогу убить его снова, но сейчас… мне чудом удается сдержать свой крик.

Во внутреннем дворе нет стражи, поскольку никакие враги не могут проникнуть сюда. Поэтому поздно вечером я свободно прохожу по коридорам, пронося один стул, а затем второй.

Я ставлю стулья один на другой, взбираюсь на них, а затем с колотящимся от каждого скрипа и раскачивания сердцем перерезаю ножом веревку, стараясь не обращать внимания на запах крови, который так же свеж, как и в тот день, когда я убила Рувена.

Тело падает на пол, я спрыгиваю вслед за ним, а за мной с грохотом падают составленные стулья.

Я перевожу дыхание, затем смотрю на труп, лежащий передо мной. Когда я обещала похоронить его, я знала, что его тело не разложилось, но все же почему-то представляла себе скелет или что-то странное и нечеловеческое, но сейчас я вижу перед собой Рувена. Его черные волнистые волосы, которые я когда-то расчесывала пальцами, мягкие губы, которые целовала, и подбородок, линии которого обводила своими губами, блестят в лунном свете.

У меня перехватывает дыхание, и я падаю на колени. Мне хочется закричать оттого, как сильно я хочу поцеловать его еще раз. Но больше всего на свете я хочу, чтобы он открыл глаза и заговорил со мной. Я хочу, чтобы он был прежним безжалостным и язвительным партнером, которого я полюбила, но ничего из этого не происходит. Его тело холодно и неподвижно. Рувен умерщвлен уже дважды, и оба раза от моих рук, на которых теперь остался лишь его труп.

Наклонившись вперед, я нежно целую его лоб. Кожа под моими губами холодная и липкая, но я не позволяю себе вздрогнуть. Ведь это кожа человека, которого я люблю. Таким его сделала я.

Затем я пытаюсь сдвинуть его с места, но через несколько мгновений понимаю, что самое интересное состоит в том, что ни одна песня или история не подготовила меня к тому, что тело единственного мужчины, которого я так любила, такое тяжелое. Мне удается протащить его всего чуть-чуть, держа за воротник, а я уже запыхалась.

Джарин ждет меня с тележкой, запряженной ослом, у одной из дверей для слуг. Путь отсюда до места нашего назначения, даже без груза и при дневном свете, занял бы почти десять минут.

«Ты надо мной смеешься, не так ли?» – обиженно думаю я, глядя на холодное и безжизненное лицо Рувена, а затем хватаю его за запястья, вытягивая их над его головой, и тащу.

«В конце концов, – размышляю я, пошатываясь и волоча тело Рувена за собой к дверному проему, – вряд ли он возразил бы против пары синяков».

Кажется, проходит не меньше часа, прежде чем я, потная, измученная и задыхающаяся, добираюсь до двери, у которой меня ждет Джарин. Она осуждающе поднимает бровь, но все же помогает мне погрузить тело Рувена в повозку и накрыть его куском ткани. Дождавшись, когда я заберусь на облучок[10], мы отправляемся в путь.

– Ты уверена, что этот священник нам поможет? – спрашиваю я, когда мы въезжаем в город, а мне удается восстановить дыхание.

– Да, – просто отвечает Джарин. – Он обещал.

Мне трудно в это поверить, но я и сама делаю все это ради обещания, данного Рувену, так что сдерживаю сарказм и держу язык за зубами.

Церковь еретиков спрятана в лабиринте узких улочек, недалеко от доков. Джарин стучит в одну из дверей всего один раз, и через минуту к нам выходит священник. Высокий, темнокожий, худощавый человек с туго закрученными в пучок волосами. Среди уроженцев Рунахии многие люди, включая премьер-министра, выглядят именно так. Так что меня шокирует не его внешний вид, а то, что он приветствует Джарин с мелодичным акцентом, который принадлежит людям, проживающим не за границей королевства, а за пределами континента.

Мне было известно, что у Магистериума нет семинарии[11] в Рунахии, но я все равно предполагала, что все их священники родились в нашей стране, а покидали ее только для учебы. Очевидно, иногда случается и наоборот.

– Я не был уверен, что вы придете, – говорит священник, и Джарин улыбается, а в ее взгляде и плечах появляется небывалая легкость.

– Моя госпожа задержалась. Ей потребовалось чуть больше времени, чем мы рассчитывали, но теперь мы здесь. Вы готовы?

– Конечно, – кивает он, а затем смотрит на меня. – Принцесса, вам следует уйти, – мягко говорит он. – Все, что последует дальше, вы сочтете богохульством.

Я поднимаю подбородок, испытывая прилив гордости и стыда.

– И все же я останусь.

Он прав, я должна уйти, ведь боги возненавидят меня за то, что я нахожусь здесь, но если я уйду сейчас, то буду чувствовать себя трусихой.

Я не понимаю смысла последующей церемонии, ибо она проходит на священном языке Магистериума. Священник в монотонном ритме напевает молитвы, в то время как я, вместо того чтобы вслушиваться, с любопытством осматриваю часовню. Она представляет из себя небольшое деревянное здание с остроконечной крышей, заставленное внутри узкими скамьями. Стены внутри часовни украшены фресками, которые, должно быть, когда-то были яркими, но теперь поблекли от многолетнего дыма свечей. Над алтарем висит изображение единственного бога Магистериума, который корчится, прибитый к дереву, а раны на его теле кровоточат. В какой-то мере я знакома с этой историей, и меня поражает другая картина, с изображенным на ней деревом с широко раскинувшимися ветвями и сочными золотыми плодами, наполовину скрытыми в листве. Загадкой для меня остается и изображенное в углу этой картины. Я рассматриваю вкушающих фрукты обнаженных мужчину и женщину, а также извивающуюся змею у корней дерева.

На остальных фресках, как мне кажется, изображены святые еретиков. Над головой каждого из них нарисован золотой нимб, который, как я знаю, и есть символ их святости. У некоторых из них на руках и ногах есть раны, а другие невредимы, будто бросили вызов всем доводам разума, чтобы найти более мягкий вид святости.

И кто это плачущая женщина с сердцем, выпирающим из груди, которое украшено цветами и пронзено семью мечами? Она напоминает мне Мор-Иву, особенно цветом ее нежных глаз.

Все это не имеет смысла, но завораживает, а размышлять над образами святых еретиков легче, чем смотреть на тело Рувена, лежащее на алтаре, или на склоненную в молитве голову Джарин, которая почти так же неверна своей вере, как и я своей, но, кажется, не сомневается в том, свят ее бог или чудовищен.

Затем священник, размахивая чашей с благовониями, начинает медленно обходить тело Рувена, и тут я уже не могу отвести свой взгляд. Мне кажется, будто облака благоухающего дыма, плывущие в воздухе, стремятся коснуться меня, в то время как я пристально вглядываюсь в черты Рувена. Я смотрю на губы, которые целовала, и горло, которое перерезала, и мое сердце болит от бесконечной скорби.

В каком бы месте ни находились еретики, я молюсь: «Пожалуйста, будьте в безопасности. Пожалуйста, будьте счастливы. Пожалуйста, будьте не одиноки».

Когда церемония завершается, мы с Джарин помогаем священнику вынести тело Рувена на церковный двор, где от одного угла до другого теснятся могилы. Здесь больше нет места для новых могил, объясняет нам священник, но по счастливой для Рувена случайности каменный мавзолей в дальнем конце кладбища сегодня был опустошен, так как богатая семья иммигрантов, заказавшая его, решила забрать своих умерших родственников на родину. Так что мы упокоим Рувена в каменном гробу под закрытой крышкой, с чужим именем на плите.

Над могилой священник читает еще несколько молитв, но я почти их не слышу, потому что слишком занята. Я смотрю на холодный камень и стараюсь сдержать рвущиеся из меня слезы. Меня впервые по-настоящему поражает тот факт, что Рувена больше нет и я вижу его лицо в последний раз. А затем камень закрывает его тело от наших взглядов, и больше я никогда его не увижу.

Никогда.

Я пытаюсь представить себе предстоящие дни и годы, которые проведу без него. Без его голоса, богохульств и мрачных улыбок, и… не могу этого сделать. Но убить его, что в первый раз, что в следующий раз, было моим личным выбором. Так что глупо жаловаться на это теперь только потому, что я наконец получила то, чего хотела.

Когда церемония погребения заканчивается, еще несколько мгновений мы молча стоим у могилы, а затем Джарин тихо произносит:

– Отец, вы выслушаете мою исповедь?

– Конечно, – отвечает священник, а затем смотрит на меня. – Есть ли что-нибудь еще, что я могу для вас сделать?

– Нет, – говорю я, стараясь не чувствовать себя отвергнутой.

Я не должна участвовать в богохульных церемониях еретиков больше, чем нужно, поэтому не оглядываясь выхожу из мавзолея, а затем покидаю церковный двор. Шагая по узкой улочке, я уговариваю себя, что мне все равно. И лучше вернуться во дворец без Джарин, ведь, если меня поймают, она хотя бы не попадет в беду.

– Воистину я не думал, что ты сдержишь свое обещание.

Когда я вдруг слышу голос Рувена, мое тело цепенеет, а кожа, кажется, начинает пылать от ужаса. С бешено колотящимся сердцем я медленно поворачиваюсь и вижу, что он стоит в двух шагах позади меня. Точно такой же, как всегда. Даже его губы кривятся в привычной насмешливой улыбке.

– Ты? – шепчу я.

– Да, я, – самодовольно улыбается Рувен.

– Но я же убила тебя.

– Знаю, но, кажется, это было так давно.

– Это произошло в святилище Сарриэла. Не притворяйся, что не помнишь этого. Ты был там и пытался убить нас.

– Да, – подтверждает Рувен, и впервые на моей памяти из его голоса исчезает высокомерие. – Я пытался настроить богов против королевской семьи, но вместо этого настроил против всего мира.

– Не жди, что я буду тебя за это жалеть! – резко говорю я.

Еще полчаса назад я испытывала по отношению к нему скорбь и печаль, но теперь, когда он появился снова, едкая боль от предательства вновь пронзает мое нутро.

– Не буду, – кивает Рувен. – Но я сожалею.

– А я не сожалею о том, что убила тебя, – говорю я, сжимая руки в кулаки.

– И не стоит – он качает головой. – Только полное отвержение и убийство меня в твоем сердце, вероятно, было единственным способом, которым ты могла удовлетворить Сарриэла, – ухмыляется он. – И конечно, ты была рождена убить своего возлюбленного, чтобы спасти мир.

– А ты, конечно же, был рожден дураком, – шепчу я, чувствуя, как затуманивается мой взор.

Спустя буквально секунду я уже ощущаю холод его бесплотных рук на своих плечах и чувствую, как он целует мой лоб. Его поцелуи словно дуновение холодного ветра, но я все равно вздыхаю с облегчением. Он здесь. Несмотря на то что Рувен призрак, он вполне себе реален, и вся моя злость и смятение ничего не значат перед лицом этого факта.

На какое-то время.

– Но как ты можешь быть здесь? – наконец спрашиваю я, отходя от него, и он пожимает плечами.

– Думаю, – медленно говорит он, – что, когда ты убила меня во дворце, мы находились в самом эпицентре колдовского заклинания, которое держало в плену всех вокруг. Ты связала меня с собой так же, как я связал с собой двор. Пока я жил, они дремали, пока ты жива, я тебя преследую. Когда ты отвергла меня в святилище Сарриэла, я больше не мог говорить с тобой, но я никуда не ушел. Только замолчал.

Не ушел, а только замолчал.

Я вздрагиваю от внезапного ужаса и стыда, но заставляю себя встретить его взгляд.

– Значит, ты знаешь, что произошло дальше.

– Да.

– И ты собираешься сказать мне, что я должна сожалеть о том, что начала делать святых?

– Нет, – мягко отвечает он, – потому что ты уже сожалеешь.

Слезы застилают мне глаза, потому что мне и правда очень, очень жаль. Однако я также сожалею еще и о том, что я не раскаиваюсь в своих действиях. Я испытываю эти противоречивые чувства одновременно, но Рувен, похоже, этого не понимает и никогда не примет.

– Я любила тебя, – говорю я ему дрожащим голосом. – Потому что думала, что ты тоже любишь меня. Меня, а не ту девушку, которая по твоему приказу будет послушно ненавидеть богов – я сглатываю, отчаянно желая, чтобы мое горло не болело так сильно. – Но ты не любил.

– Любил, – говорит Рувен. – И люблю.

Я отворачиваюсь от него и даю волю слезам.

– Я рада, что ты здесь, – шепчу я. – Без тебя я была потеряна. Но, пожалуйста, больше не разговаривай со мной.

Когда я наконец оглядываюсь через плечо, улица за моей спиной пуста, а в голове царит тишина.

Это должно быть похоже на победу, но это не победа.