В эту ночь я несколько часов лежу без сна, вглядываясь в темноту, а голоса Имвады и Рувена звенят в моей голове, сливаясь в ужасную гармонию.

Они оба считают, что для королевской семьи нет ничего важнее выживания, нет большей святости, чем власть, но они оба ошибаются. Должны ошибаться.

Под утро я наконец погружаюсь в беспокойный сон, а когда просыпаюсь, понимаю, что Джарин меня не разбудила, потому что королевское путешествие закончилось и мои услуги больше никому не требуются.

Медленно и неохотно я сажусь в своей постели и прошу принести мне чая.

Анабекха приходит ко мне, когда я уже почти допила чай. Услышав стук в дверь, я открываю ее сама и застываю в дверном проеме. Охваченная ужасом, я даже не дышу, глядя на золотые руки Аннабекхи.

– Ты стала святой, – шепчу я, и Анабекха кивает.

Она входит в комнату, а я, онемев от изумления, закрываю за ней дверь и поворачиваюсь, чтобы рассмотреть ее внимательнее. Я должна была бы радоваться за нее или хотя бы завидовать, но все, что я чувствую, – это страх.

Впервые неизбежная смерть святых становится для меня реальностью.

Анабекха умрет. Несколько месяцев, а возможно, и лет она сможет творить чудеса, но в итоге ее все равно поглотит лихорадка и она умрет, выкашливая цветы из своих сухих потрескавшихся губ.

Я не хочу этого для нее. И у меня возникает ужасное подозрение, что я никому этого не желаю.

Анабекха поднимает руку, слегка сгибая свои блестящие пальцы, и задумчиво смотрит на нее, а затем встречает мой ошеломленный взгляд.

– Разве ты не собираешься поздравить меня?

– Но ты умрешь, – внезапно бормочу я.

– Мое присутствие при королевском дворе больше не требуется, – говорит Анабекха, как всегда тихим и безупречным голосом. – Да и ты, похоже, нашла свою опору и тоже не нуждаешься во мне. – Ее губы слегка изгибаются в усмешке. – К тому же принц дал мне свое согласие.

Как если бы его согласие что-то значило, как если бы Араунн имел хоть какое-то представление о том, что значит страдать под властью богов.

Я знаю, что это предательство и ересь, но я действительно так думаю.

– Как ты могла попросить его об этом? – требую я ответа.

– Сегодня утром после обедни в королевской часовне, – говорит Анабекха, будто умышленно игнорируя суть моего вопроса. – Колдрен тоже был там, и я думала, он охрипнет от крика. Он отказывался верить, что я тоже могу желать святости.

– Он говорил с тобой об этом? – Судя по тому, как они спорили в королевском путешествии, я не ожидала, что кто-то из них захочет снова разговаривать с другим.

– Да. – Теперь Анабекха кажется несколько встревоженной. – Он сказал… что хочет, чтобы я жила, а я ответила, что моя жизнь неразрывно связана с богами, и я не отвернусь от них ради кого-либо. И уж тем более ради неверного священнослужителя, который не почитает богов.

Когда Анабекха произносит эти слова, на ее лице появляется румянец и мелькает грусть, в которых заключена целая история. Я смотрю на нее с нескрываемым удивлением, ведь мысль о том, что она и Колдрен могут испытывать друг к другу такие чувства, кажется мне абсурдной. И все же я вспоминаю все те моменты, когда видела их стоящими рядом в святилищах. Анабекха игнорировала неверие любого человека, кроме его, а он проявлял терпимость к вере каждого, исключая ее.

На мгновение я почти слышу, как сухо Рувен говорит мне на ухо: «Хорошо, что она не перерезала ему горло. Потому что тогда их роман действительно был бы невозможен».

– Тем более я уже монахиня, – говорит Анабекха более твердым тоном, будто обороняясь. – Я никогда не нарушу свои обеты.

– Конечно, не нарушишь, – говорю я, сглатывая комок, появившийся в горле. – Но зачем тебе нужно было становится святой? Ты же умрешь!

– Да, – кивает она. – Как и ты. Ты же тоже не вечна. Но я… – Я слышу, как дрожит ее голос, и какое-то время жду, пока она снова не овладевает своими эмоциями. – Я видела мою богиню и собираюсь исцелить людей, которых мы когда-то отправили домой умирать. – Ее голос низкий и пылкий, как молитва. – Это более чем достойно.

Я думаю о том, что Анабекха действительно так хороша, как всегда говорили о ней монахини. Она действительно должна была стать той, кого выбрали боги.

– Зачем ты здесь? – мягко спрашиваю я.

Возможно, теперь мы понимаем друг друга лучше, но мы все еще не друзья.

– Чтобы попрощаться, – отвечает Анабекха, встретившись со мной взглядом. – И попросить твоего благословения.

– Я не служу Нин-Анне, – говорю я, чувствуя ужасную вину, потому что не служу ни одному богу по-настоящему.

– Я видела, как ты служила ей всю свою жизнь, – говорит Анабекха. – И ты избранница богов, которая спасла нас всех от Рувена. – Она опускается на колени. – Пожалуйста, даруй мне свое благословение.

С затуманенным взором я возлагаю руки на ее макушку и шепчу благословение. Спустя мгновение я уже не могу вспомнить, что говорила, но, похоже, это понравилось Анабекхе, которая прежде, чем уйти, лучезарно мне улыбается.

Несколько секунд я смотрю на закрытую дверь, не в силах определить, что это за холодное чувство пронизывает мое нутро, сковывая тело оцепенением. Лишь отведя взгляд и посмотрев на декоративный столик, на котором стоит изящная фарфоровая ваза с розами, я понимаю, что это злость.

Я не знаю почему. Просто знаю, что мне хочется кричать от злости, но я не должна этого делать. Гнев внутри меня все нарастает, пока я наконец не хватаю со стола вазу и не швыряю ее в стену. Ваза разбивается с грохотом, который никак не помогает мне избавиться от напряжения.

Как и гортанный вопль, который я наконец позволяю себе мгновение спустя.

Я шмыгаю носом и начинаю рыдать. И не могу остановиться. Я дрожу от ярости на весь мир: на монахинь, на богов, на Анабекху и Рувена, а больше всего на саму себя.

Мне это не нравится.

Эта детская мысль снова и снова проносится в моей голове, пока я рыдаю.

Мне не нравится то, что я сделала, не нравится человек, в которого я превратилась, не нравится, что королевская семья так безжалостна, а боги так жестоки. Мне не нравится, что весь мир таков, какой он есть.

Я могу творить чудеса и колдовать, но не могу изменить ничего, что имело бы значение. Все, чего я хочу, – это снова стать той простой девушкой, которая знала, что любит богов. Вот только теперь я даже не уверена, что любить их – правильно.

Наконец у меня заканчиваются слезы, я вытираю лицо, а затем сморкаюсь в вышитый носовой платок и обессилено сажусь на стул у окна, подтянув колени к подбородку.

«Что же мне делать?» – думаю я.

Я не хочу и дальше быть пешкой в чужих руках и плясать под чью-то дудку ради сохранения собственной жизни. Я хочу делать то, что правильно, а не только то, что считается необходимым. Но я уже не знаю, что это такое.

Мне хотелось бы поговорить с Рувеном, хотя я знаю, что он просто посоветует мне убить королевскую семью и бросить вызов богам. Но возможно, я ошибаюсь в своих предположениях, ведь, в конце концов, его план по уничтожению богов не сработал, и теперь даже самые знаменитые еретики могли бы извлечь из этого урок.

Я могу представить, как Рувен говорит мне: «Случались и более странные вещи. Например, святая принцесса обратилась к колдовству».

Я слабо улыбаюсь этой мысли, потому что у меня действительно есть сила, о которой никто не подозревает. Но для чего может быть использовано мое колдовство, кроме как для подделки чудес? Да и есть ли оно у меня теперь, когда меня приняла Мор-Ива?

Я с любопытством поднимаю одну из своих рук и концентрируюсь на силе своей реликвии. Мгновение ничего не происходит, но затем я чувствую, как пробуждается сила в моих руках, а вокруг пальцев появляются тусклые золотистые нити света. С облегчением улыбаюсь, высвобождаю часть этой силы и создаю в воздухе образ светящейся розы. Эту силу, какой бы проклятой она ни была, у меня не отняли.

Дверь открывается, и я вскакиваю, мгновенно гася светящийся цветок. А потом понимаю, что это всего лишь Джарин, которая наверняка не сможет отличить колдовство от чуда, если увидит его.

Войдя в мою спальню, Джарин бросает на меня странный взгляд и поджимает губы. Мгновение мне кажется, что она собирается что-то сказать, но потом она просто пожимает плечами и принимается убирать осколки вазы.

– Прости, – говорю я.

– Ничего страшного, – отвечает она, и в ее голосе нет обычной резкости.

С медленно зарождающимся чувством вины я осознаю, насколько молчаливой стала девушка после нашей последней остановки в Унданне, какой… кроткой.

«Теперь она меня боится», – с досадой думаю я, но разве я этого не заслуживаю?

Я стала создательницей святых. Я существо, которое Магистериум ненавидит и боится больше всего. Сколько проповедей, должно быть, слышала Джарин, где осуждались такие люди, как я.

Внезапно я вспоминаю тот день, когда застала Джарин, молящейся на кладбище еретиков, и когда я пообещала Рувену, что выкраду его тело и похороню.

Я дала обещание.

Этот факт настолько прост и понятен, что я чуть ли не рыдаю снова, но уже от облегчения.

Какими бы чудовищами ни были боги, какими бы лжецами ни были еретики, я все равно должна сдержать свое обещание. В конечном итоге это одно из благих деяний, которое мне совершить по силам.

– Джарин, – обращаюсь я к девушке, сделав глубокий вдох.

Она медленно поворачивается ко мне, и я читаю в ее глазах настороженность. Мгновение я колеблюсь, а затем решаю покончить с худшим сразу.

– Я решила, что неправильно оставлять тело Рувена висеть во дворе, – говорю я. – Поэтому я собираюсь выкрасть его и проследить, чтобы его похоронил священник Магистериума. И в этом мне нужна твоя помощь.

Джарин смотрит на меня совершенно безучастно. Не дождавшись от нее ответа, я снова спрашиваю:

– Ты поможешь мне?

– А те люди, которых ты освятила в Унданне, – тихо говорит Джарин, – им нужна была твоя помощь?

Ярость и стыд захлестывают меня, вызывая в теле одновременный всплеск тепла и холода. На мгновение я представляю, как говорю:

«А нужно ли Изорейн знать, что ты еретичка?»

Я знаю, что Джарин не устоит перед лицом угрозы. Она кивнет и поможет мне, ведь, в конце концов, она просто пытается выжить, как и я.

Но… но проблема состоит в том, что, когда целью является совершение благих поступков, нельзя поддаваться искушению и ради собственной выгоды уничтожать других.

Если сейчас я начну шантажировать Джарин, то выполнение моего обещания Рувену ничего не будет стоить. К тому же он меня за это точно не поблагодарит.

– Хороший священник похоронит любого, кто в этом нуждается. Даже Рувена, – продолжает Джарин. – А твоя королева будет смотреть, как его за это повесят. Я не стану помогать тебе в этом.

– Но я не… – Я умолкаю.

Конечно, Джарин думает, что я придумала этот странный план, чтобы казнили еще больше последователей Магистериума. Она видела, как я делаю то, что еретики считают самым жестоким и мерзким.

Несколько мгновений я смотрю на Джарин, пытаясь придумать ложь, которая убедит ее помочь мне и услышав которую она поверит, что это не ловушка. Но я не могу придумать ничего кроме угроз, которые как раз и сделают мои намерения ловушкой. Если только я не скажу правду.

Мне накрывает волна страха и тошноты, но я слишком устала бояться. Мне хотелось совершить всего одну вещь в своей жизни, но на пути к ней я разрушила все остальное.

И на самом деле, что я теряю?

– Я колдунья, – трепеща признаюсь я. – Я не умею творить чудеса, поэтому попросила призрак Рувена научить меня колдовству, чтобы я могла их подделывать. Я пообещала ему, что в обмен устрою достойное погребение его телу. После того как Рувен попытался убить нас в святилище Сарриэла, мне пришлось изгнать его призрак, но я все еще хочу выполнить свое обещание. Именно для этого мне нужна твоя помощь.

Я вижу, как Джарин уставилась на меня, открыв рот в откровенном удивлении.

– Колдунья? – наконец переспрашивает она.

– Да, – киваю я, охваченная ужасом и в то же время чувствуя невыразимую благодарность за то, что наконец смогла сказать кому-то правду. – Я украла силу из царства богов. Я хулитель всего святого, и ты можешь легко уничтожить меня, если кому-нибудь об этом расскажешь. Ты поможешь мне?

– Мне никто не поверит, – говорит Джарин, но ее голос звучит ошеломленно и задумчиво одновременно, а с моих губ срывается нервный смех.

– Вария уже что-то подозревает. Королева пообещала убить меня, если я не справлюсь с ролью принцессы. Тебе будет очень легко подставить меня.

– Почему? – спрашивает Джарин, после того как долго изучает выражение моего лица.

– Потому что даже королевская семья не… – Я внезапно замолкаю. – О чем именно ты спрашиваешь?

– Почему ты хочешь похоронить Рувена? – спрашивает Джарин. – Даже если ты дала ему обещание. Разве ты не считаешь наши обряды кощунственными?

От простоты и честности ее вопроса у меня в мгновение ока перехватывает дыхание.

– Считаю, – после паузы отвечаю я.

«Ты хочешь думать, что считаешь», – раздаются в моей голове слова, которые мог бы произнести призрачный голос Рувена, но я игнорирую их.

– Вы хулите богов своей верой и обрядами, – говорю я. – Но я поступала так же и даже хуже. Но я хочу… я думаю, что для любого человека важно выполнить обещание. И для меня, и даже для каждого из вас.

Бесконечное, мучительное мгновение Джарин молча смотрит на меня.

– Тогда я помогу тебе, – наконец говорит она, улыбаясь уголком рта. – Но тебе придется самой украсть его тело.