Все произошло так быстро.

Я в оцепенении наблюдаю за хаосом, царящим вокруг нас. Всего полчаса назад я любила Рувена и была колдуньей, а теперь ненавижу его и использовала договор с Мор-Ивой, чтобы убить его во второй раз. В промежутке же между этими событиями мир едва не погиб из-за меня.

– Мы поговорим об этом позже, – бормочет Вария мне на ухо, и мгновенно я чувствую скрытую в этих словах угрозу.

Когда я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Варию, она уже направляется к испуганной толпе, собравшейся на главной площади.

– Смотрите! – кричит Вария, и ее голос разносится по площади громче голоса простого смертного. – Повелитель смерти Сарриэл обратил свой взор на наш мир и позволил нам жить дальше. В честь этого он позволяет нам создать святых для Нин-Анны, Зумариэла и Мор-Ивы прямо здесь, на пороге его дома.

Она раскидывает руки, и свет позднего полудня играет в ее золотистых волосах и отражается от алых лент.

– Те, кто любит богов и желает получить их благосклонность, выходите вперед. Те, кто хочет получить благословение для своих родственников, выходите вперед.

Возможно, дело в убедительном тоне Варии, а возможно, Ундана более набожна, чем другие города. Но скорее всего, люди до сих пор страшатся суда Сарриэла. Они стекаются к нам в таком количестве, какого я никогда не видела раньше. Толпа падает на колени и умоляет нас о святости. И мы даруем ее. Даже я.

Я не думала, что смогу это сделать и что меня вообще об этом попросят, пока одна старушка не опускается передо мной на колени и не говорит:

– Пожалуйста, сделайте меня Ножом ради моей семьи.

Глядя на бледное, покрытое морщинами лицо женщины, я все еще чувствую отголоски старого страха, который когда-то властвовал надо мной, и меня пронзает знакомая мысль о том, что если я не смогу этого сделать, то умру.

Но другой голос в моей голове звучит гораздо громче, повторяя слова Рувена:

«Мы по-прежнему оба являемся оружием».

Когда-то я была настолько глупа, что принимала его слова за проявление нежности, а не предупреждение. А теперь в моем сердце разгорается убийственный жар.

Глядя на старуху, я думаю, что стану лучшим оружием, чем он мог себе представить. В ненависти, которую я испытываю к Рувену, есть доля спокойствия. Я думаю, что благодаря Мор-Иве смогу стать таким оружием, которое он всегда боялся и ненавидел.

Я кладу руки на плечи пожилой женщины и невольно вздрагиваю, ощущая под кончиками пальцев ее хрупкие кости. Я ощущаю слабый трепет ее стареющего сердца и медленный поток крови, идущий по истонченным венам.

Я чувствую смертность этой женщины, и она вызывает у меня такую же ненависть, как и у богов. И я судья.

– Израния, отравившая человека, который когда-то поднимал руку на твою дочь, – говорю я, зная, что через меня к ней обращается богиня. – Прими благословение и святость Мор-Ивы.

Пока я говорю, божественная сила сотрясает мое тело и вырывается наружу через руки. Это странное сочетание боли и опасного удовольствия, которое словно отсоединяет друг от друга все мои кости и в тоже время заполняет образовавшиеся болезненные дыры внутри меня.

Старуха Израния тихонько стонет, а когда поднимает руки, я вижу, как их кожа сморщивается, трескается и обугливается, а пальцы удлиняются, превращаясь в когти.

Река божественной силы исчезает так же внезапно, как появилась, и я дрожу, чувствуя головокружение. Когда я смотрю на святую, которую только что сама создала, у меня сводит живот. Я превратила эту старуху в чудовище, подобное мне, но она и до этого уже была убийцей, монстром и оружием. Так же как и я.

Внезапно сокрушительным потоком на меня обрушивается правда. Я убила Рувена, снова выбрав путь, основанный на лжи и богохульстве. Я никогда не была кем-то, кроме безжалостного оружия. И когда я попыталась это скрыть, вообразив, что смогу полюбить того, кого ненавидят боги, и поверила, что этот человек сможет ответить мне взаимностью, весь мир едва не погиб.

Никогда больше.

Если придется, я по горло окунусь в кровь, но никогда больше не попытаюсь быть кем-то, кроме Ножа богов.

– Кто еще желает благосклонности Мор-Ивы? – восклицаю я, поднимая вверх свои скрюченные, обугленные руки.

Восемь человек хотят получить мое благословение, и я даю его каждому желающему. С каждым следующим святым я чувствую себя все более опустошенной от прилива божественной силы. Мои руки дрожат, когда я перехожу от одного святого к другому, но я не сбавляю темпа.

«Это святость! – думаю я, наблюдая за тем, как руки десятилетнего мальчика удлиняются и обугливаются. – Это святость!»

Сейчас я больше ничего не чувствую, кроме злости на Рувена, но не ощущаю его присутствия. Единственное, в чем я осталась непослушна, – даже во время творения святых для богини Мор-Ивы я все еще думаю о колдуне-еретике.

Я полюбила его. Избранная богами, которая всегда верила, что любит богов больше всех на свете, я все равно полюбила его. А он использовал эту любовь против меня.

Как бы мне хотелось воскресить его, чтобы убить снова.

Наконец, спустя почти час, Вария объявляет, что мы создали достаточно святых, и со вздохом облегчения я, пошатываясь, отхожу от беременной женщины, которую только что освятила. Она все еще задыхается и стонет от боли в измененных руках, а я думаю, родится ли ее ребенок с обугленными когтями.

Внезапно мои ноги все же отказывают, и Араунну приходится нести меня в трактир. Я мало что понимаю, но ощущаю его руки на своем теле и прислоняюсь лицом к его плечу, вдыхая запах.

«Он не должен быть таким нежным, – туманно думаю я. – Я всего лишь Нож».

Как только я оказываюсь в своей комнате, окружившие меня Джарин, Анабекха и даже Изорейн начинают суетиться. Они наливают мне чай, готовят горячую ванну, а потом приносят еще больше чая и еды.

Мне кажется, будто я плаваю в огромном океане оцепенелой усталости. Мне хочется лечь и больше никогда не двигаться, но сопротивляться приказам не в моих силах, поэтому я делаю то, что они мне говорят. Сажусь и ем то, что они мне дают.

Наконец суета прекращается и какое-то время меня окружает тишина. Постепенно я начинаю осознавать, что происходит вокруг меня, вижу темно-коричневые капли чая на дне моей чашки и пепел, который осыпается с моих пальцев на кружевное белоснежное покрывало. Я полулежу на постели, откинувшись на подушки, и держу на коленях чашку с недопитым чаем, а на моем лбу лежит влажная салфетка. Анабекха сидит рядом со мной, ее губы беззвучно шевелятся, когда она читает про себя молитвы из псалтыря, раскрытого у нее на коленях. Она выглядит, как всегда, безупречно, и я чувствую приступ негодования. Первые настоящие эмоции, которые я испытываю за… не знаю, сколько часов.

Я пытаюсь сесть, и чай из чашки, которая покачивается в моих все еще онемевших пальцах, проливается на покрывало. Анабекха мгновенно захлопывает книгу и забирает у меня пустую чашку.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она.

– Я в порядке, – отвечаю я, желая лишь, чтобы ее не было рядом.

– Нет, не в порядке, – возражает Анабекха и поджимает губы. – Я провела слишком много лет, изучая признаки божественного истощения, чтобы не узнать их, когда увижу.

– Чего? – спрашиваю я, удивляясь своей обиде.

– Божественного истощения – Анабекха садится прямее, и на ее лице появляется выражение идеальной благопристойности, с которым она всегда читает катехизис. – В древние времена существовала редкая болезнь. Она проявлялась, когда те, кто только начинал пользоваться божественной силой, использовал ее слишком много, сразу нагружая свой дух и тело до предела, который не мог выдержать. Судя по тому, какой ты была, когда тебя принесли, я удивлена, что ты так скоро смогла снова заговорить.

Мои плечи опускаются от знакомого чувства стыда.

Конечно, Анабекха знает об этом и была готова к такому развитию событий.

– Это ты должна была обладать королевским даром, – бормочу я.

– Не нам оспаривать волю богов, – чопорно возражает Анабекха, и в моей груди мгновенно вспыхивает гнев.

– Но это грех, в котором повинен весь монастырь.

– Что? – широко распахивает невинные глаза Анабекха, и это злит меня еще больше.

– Они всегда хотели, чтобы ты была первой. Наверняка ты это слышала, ведь они упоминали тебя достаточно часто. Думаю, они хотели скрыть это от меня, но ты была их идеальной дочерью, которая всегда все делала правильно. Они так отчаянно хотели, чтобы ты была единственной… – На последних словах мой голос дрожит, и я захлопываю рот.

– Конечно, я была идеальной, – спустя мгновение тихо говорит Анабекха. – В этом и заключалась моя работа. Вот почему они позволили мне остаться и принять вуаль.

– Ну что ж, – говорю я. – Это сказала ты, а не я.

– Ну ты же должна была знать, что они хотели видеть меня только в качестве твоей служанки, – хмурит брови Анабекха. – Твоей служанки на службе у Нин-Анны. Вот почему они так тщательно готовили меня. Монахини хотели, чтобы я была совершенной, и поэтому дали мне кров.

Уже не в первый раз за этот день я чувствую, что весь мой мир переворачивается с ног на голову.

– Это не про…

– Матушка Уна часто говорила мне, – говорит Анабекха, – что брать сирот на воспитание не в их правилах. Ты же знаешь об этом. Они разрешили мне остаться в монастыре не из-за денег моего отца, а потому что знали, что тебе придется войти в королевскую семью и тебе нужен будет кто-то, кто будет направлять тебя и помогать.

В ее голосе нет горечи, хотя мне кажется, я слышу в нем боль.

– Тогда почему ты осталась? – очень тонким голосом спрашиваю я.

«Я осталась только потому, что думала, что нужна им, – думаю я. – А что они пообещали тебе?»

– Потому что я полюбила Нин-Анну, – говорит Анабекха. – И я готова любой возможности служить ей. Неважно как.

– О! – шепчу я.

В десятитысячный раз, и в то же время будто впервые, я думаю, что хотела бы быть похожей на Анабекху.

– Что случилось в святилище? – внезапно переводит тему Анабекха. – Я думала, что мы умрем. В воздухе витал гнев еще до того, как небо стало красным.

Правда слишком сложна, постыдна и… слишком велика, чтобы рассказать ей, и все же – тоже впервые – я действительно хочу сказать ей что-то правдивое.

– Я показала себя не с лучшей стороны, – говорю я. – Сарриэл разгневался на меня, это разозлило его. А потом я обратилась к Мор-Иве. – Я опускаю взгляд на прикроватную тумбочку. – Мне жаль.

– Суть святости в презрении смертности, – язвительно говорит Анабекха, и я улыбаюсь просто от облегчения, что рядом со мной находится кто-то, кто усвоил тот же урок, повторяя тот же катехизис день за днем.

По крайней мере, я не совсем одинока.

* * *

Но Анабекха не смогла бы защитить меня от грядущей расплаты. Как только солнце начинает клониться к закату, дверь моей спальни с грохотом распахивается и в комнату врывается Вария. За ней следует Араунн.

– Мне сказали, что ты уже достаточно хорошо себя чувствуешь, чтобы разговаривать, – говорит Вария. – Итак, что случилось в святилище?

Выпрямляясь, я делаю глубокий вдох. Последние несколько часов я провела в раздумьях и сейчас, думаю, готова ей ответить.

– Это был Рувен, – говорю я, и они оба с удивлением смотрят на меня.

– Что? – резко спрашивает Вария.

– Есть кое-что, о чем я вам не сказала, – говорю я. – Рувен преследовал меня, и я видела его призрак по меньшей мере дюжину раз с тех пор, как убила его. Он всегда говорил мне, что я мерзка, недостойна богов и обречена на неудачу. Вот почему мне так трудно было научиться использовать силу Мор-Ивы.

Я обманываю их, но при этом не говорю ничего кроме правды. Рувен действительно говорил мне, что я чудовище, недостойное силы богов. Стараясь, чтобы я потерпела неудачу, он сказал об этом и самой Нин-Анне. Должно быть, он смеялся надо мной, когда я доверилась ему и, будто по его приказу, втайне от других начала ненавидеть богов.

Я знаю, что Рувен любил меня. Сама Ним-Уна заставила его открыть эту правду. Но это не мешало ему использовать меня. А я так отчаянно нуждалась в любой привязанности, что была счастлива позволить ему это.

Когда я думаю об этом, по моей коже бегут мурашки от унижения.

– Я надеялась, что, заключив божественный договор, смогу прогнать его, – продолжаю я. – Но потом, в святилище Зумариэла, – в моих глазах появляются слезы, которые не нужно подделывать, – он каким-то образом смог использовать меня. Он использовал мою силу, чтобы сотворить чудо Мор-Ивы, и то же самое произошло в святилище Сарриэла сегодня. Только на этот раз бог, которого я оскорбила, меня не простил. – Мои плечи опускаются. – Мне жаль.

– Ты изгнала его, не так ли? – говорит Вария. – Когда Сарриэл явился нам?

Я сглатываю, вспоминая лицо Рувена перед тем, как уничтожила его. Несмотря на то что он широко раскрыл глаза, он не был удивлен. Он знал, что я сделаю с ним.

– Да, – отвечаю я низким и грубым голосом.

– Ты же изгнала призрак Ярехи, – говорит Вария. – Так почему же ты не отправила призрак Рувена восвояси раньше?

– Вария! – предостерегающе говорит Араунн.

– Это вопрос, который необходимо задать, – говорит Вария, но, к моему удивлению, Араунн протестует.

– Нет, это не так.

Вария поворачивается к нему, приподняв брови, но Араунн продолжает:

– Лия доказала свою преданность. Она убила Рувена, заключила договор с Мор-Ивой и положила конец красной смерти. Когда приговор Сарриэла должен был обречь всех нас на печальный конец, она задобрила его. – Араунн смотрит на свою сестру сверху вниз более решительным взглядом, чем я когда-либо видела прежде. – Лия заслужила твое доверие. Она заслужила наше доверие.

Наступает короткое напряженное молчание, а затем Вария говорит:

– Будем надеяться, что она сохранит его. – И стремительно выходит из комнаты.

Когда дверь за ней захлопывается, я облегченно выдыхаю.

Араунн поворачивается ко мне, и я вижу озабоченность на его лице.

– Лия… – шепчет он, и у меня перехватывает дыхание от внезапно нахлынувшей тоски.

Он верит в меня и бросил ради меня вызов своей сестре, а я не заслуживаю его доброты.

Мгновение спустя Араунн оказывается рядом со мной и заключает меня в свои объятия.

– Не вини Варию, – шепчет он. – Мама хотела, чтобы она была сильной, и очень сурово ее обучала. Но в отношении тебя она ошибается.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, чувствуя горький привкус в словах, которые срываются с моих дрожащих губ.

– Потому что я знаю тебя, – Араунн проводит пальцем по моей щеке. – Я знаю тебя, Лия. Знаю, как ты любишь богов и как ты любишь нас, хотя мы не сделали ничего, чтобы заслужить твою преданность.

– Рувен…

Как только я произношу это имя, у меня перехватывает дыхание, но я все равно не уверена, что собиралась сказать.

– Он лгал. – Араунн прижимается поцелуем к моему лбу. – Он был бессердечным чудовищем и лгал тебе, Лия. И ты вынесла ему приговор, который он заслужил.

Мое тело охватывает дрожь.

«Ты ошибаешься, – хочется сказать мне. – Он не был бессердечным».

Даже если я ненавижу его и все, что он сделал, я знаю, что он никогда не был бессердечным.

Но я не говорю этого, а всхлипывая, наклоняю лицо, чтобы поцеловать Арауна, так же нежно, как я когда целовала Рувена. Я таю в его объятиях и принимаю утешение, будто я именно та девушка, за которую он меня принимает.

Но именно так я всегда и поступаю. Это мое истинное лицо. Я и есть девушка, которая может солгать в любой момент, сыграть любую роль и быть кем угодно, лишь бы от нее не отреклись. Я стала послушным орудием, которое хотели из меня вылепить монахини, стала отступницей, которой хотел видеть меня Рувен, а теперь я испорченная принцесса, которую хочет Араунн и готова терпеть Вария.

Я закрываю глаза и прислоняюсь к плечу Араунна, и меня накрывает холодная волна безысходности. Всю свою жизнь я думала, что люблю богов больше всех на свете, но на самом деле любила лишь радовать людей вокруг меня.

Я принадлежу Мор-Иве.

Я чудовищное оружие, такое же, как и она. И я смирилась с этим.

Но в том и смысл быть оружием, каким бы святым оно ни было: повиноваться руке, которая управляет тобой, не заботясь ни о чем другом. Не имея права выбора и смелости для любого другого дела в этом мире.

Когда-то я думала, что стану героем, но на самом деле я была лишь безвольной марионеткой, которая умоляла, чтобы кто-нибудь подергал ее за ниточки.

– О, Лия, – выдыхает Араунн, и я целую его с совершенно чудовищной покорностью.

* * *

Поздно ночью я остаюсь одна. В момент, когда обычно Рувен сворачивался рядом со мной калачиком и оставлял призрачные поцелуи на моих волосах, я соскальзываю с кровати и становлюсь на колени на холодной половице.

– О, Мор-Ива, – беззвучно молюсь я. – О, Нож богов! О, Последних вздох! Я убивала и прославляла тебя своей силой, пожалуйста, заговори наконец со мной.

Но ночной воздух вокруг меня холоден и тих. Все, что я слышу, это мое собственное дыхание и стук моего глупого смертного сердца.

Какая же я дура, что ожидала чего-то иного.

Стоит мне подумать об этом, как по моим пальцам и рукам пробегает тепло. Тихо и в то же время отчетливо я слышу голос, раздающейся в моей голове: «Убей во имя меня и будь моей».

Это голос, такой мягкий и естественный, словно смесь моего дыхания и сердцебиения, путает мои собственные мысли. И все же я дрожу, потому что Мор-Ива впервые разговаривает со мной за пределами божественного царства. Но все, что она может мне сказать, – это те же слова, которые она использовала, чтобы забрать мою душу.

Потому что я всегда была лишь оружием. Потому что я всегда была дурой, надеющейся, что меня полюбит хоть кто-то. Монахини, боги или Рувен.

Когда я забираюсь в постель, мое горло болит, но глаза абсолютно сухие. И проходит много времени, прежде чем мне удается заснуть.