Возможно, мне стоило попытаться заключить договор с Ним-Уной? Эта мысль преследует меня все последующие дни, ведь теперь я, кажется, создана из тайн.

Я уже не та набожная, любящая девушка, какой меня считает Араунн несмотря на то, что я, как и прежде, улыбаюсь ему каждое утро. Я не идеальная принцесса и не чудотворец, как считает Вария, хотя стоит мне согнуть пальцы, и в груди женщины исчезает опухоль. Я не святая, какой считает меня Анабекха, хоть я и преклоняю колени в каждой часовне, которую мы посещаем. И я не совсем та девушка, какой должна быть по мнению Рувена, но, по крайней мере, хоть для него это не секрет.

– Ты услышала правду прямо из уст богини, – говорит он мне однажды вечером, когда я сижу одна в своей спальне и колдую. – Как ты можешь продолжать все отрицать и бездействовать?

– Какую правду? – спрашиваю я, наблюдая за тем, как золотые вихри, обвивающие мою руку, искрятся и вспыхивают. – Она не сказала, что учение Магистериума – правда, и не говорила о каком-то боге выше нее. Она не назвала себя «падшей».

– Но она описала свое собственное падение, – настаивает Рувен. – Она говорила о том, что на нее возложили обязанности, которые она не смогла выполнить. И кто же, по-твоему, мог возложить на нее эти обязанности?

– Уж точно не какой-то бесполезный слабак, который умер с криками, прибитый к дереву.

Несмотря на резкое звучание моих слов, Рувен, похоже, не сердится.

– Знаешь, ты не единственная, кто позволяет себе сомневаться, – мягко говорит он.

– И все же я не прошу измениться того, кого люблю, – отвечаю я с ноткой раздражения, крутя и рассматривая огонек, танцующий в моих руках.

Я не хочу спорить с ним и не хочу вспоминать слова Ним-Уны: «Нам было поручено любить этот мир. Каждому по-своему. Но каждый из нас любил только то, что принадлежало ему».

Это не совсем та еретическая доктрина, о которой поведала мне Джарин, которая утверждает, что наши боги всего лишь падшие слуги их бога, тем не менее слова богини слишком близки к этому. Когда я пытаюсь думать о том, что могут означать слова Ним-Уны, я чувствую себя мыльным пузырем, натянутым на холодную, бесконечную пустоту.

Рувен вздыхает и садится рядом со мной. Моя постель не шевельнулась, но я чувствую ледяное прикосновение его губ к моим волосам.

– Зачем тебе просить меня о чем-то, – говорит он. – Из нас ты – единственная, кто не сломлен.

Я поднимаю на него глаза, и колдовство, собранное в мой кулак, безвольно рассыпается.

– Я уже говорила, что для меня ты не сломлен.

– А твои боги действительно боги? – улыбается он.

По моему животу пробегает холодок, но я не позволяю себе отвести взгляд от его глаз.

– Они святы, – говорю я. – Чем бы они ни были, как бы ни появились, они достаточно святы, чтобы презирать смертность. Это делает их достойными моей любви и преданности. Это значит, что я могу доверять их благочестию.

– Доверять им, лгать, быть убитой ими, – внезапно начинает перечислять Рувен. – Воистину, я думаю, что ты полюбила меня только потому, что ненавидела.

Тихая насмешка в его голосе настолько мне знакома, что я чувствую, как расслабляются мои плечи, и пытаюсь бороться с улыбкой.

– Воистину, – говорю я ему, – это не так.

– Тогда за какой из моих грехов ты меня полюбила?

Возможно, моя судьба любить его была предопределена с самого начала. Как только я увидела мрачное одиночество в его глазах и когда он спросил: «Кто тебе обещал?» – я буквально стала его собственностью.

– За все вместе взятые, – легкомысленно отвечаю я, протягивая руку, и его пальцы обхватывают мои холодной призрачной хваткой. – Но за какие из моих достоинств полюбил меня ты?

Когда он улыбается, его белые зубы ярко блестят в лунном свете.

– За то, которое позволило тебе перерезать мне горло.

Я всегда знала, что хочу быть хорошей, но до сих пор не понимала, насколько отчаянно пытаюсь угодить всем вокруг. А теперь меня полюбил единственный человек, которого я никогда не пыталась заставить это сделать. Он любит меня за все мои худшие качества (или, возможно, благодаря им).

Но мои чувства к Рувену – еще одна тайна. Бремя, которое я практически ненавижу, потому что все еще обручена с ненавистным мне теперь Араунном. Я понимаю, что это жестоко, несправедливо и неправильно. Эти слова принадлежат девушке, которой я стала, ведь раньше монахини никогда не позволили бы мне их произнести или даже помыслить о них. Но я правда люблю Рувена. Мы держимся за руки по ночам, когда он лежит рядом со мной в моей постели. Я прижимаюсь губами к его ледяному призрачному рту, а утром все еще улыбаюсь Араунну, позволяя ему взять меня за руку и поцеловать в щеку.

Принц уверен в моих чувствах к нему. Он считает меня благочестивой девушкой, которая принадлежит лишь ему. Когда-то мне нравилась эта его доверчивость, а теперь я ее ненавижу. Но ни любовь, ни ненависть не могут заставить меня сказать ему правду.

– Если тебя так беспокоит твое предательство по отношению к нему, – сказал мне Рувен однажды вечером, – тогда будь предателем до конца.

– С меня хватит и того, что я перерезаю глотки людям, – напрягаюсь я.

– Я не прошу тебя о кровопролитии, – говорит Рувен. – Для меня не имеет значения, будет этот мальчик жить или умрет.

– Если он, как и ты, начнет преследовать меня после смерти, то это будет иметь значение, – говорю я, а потом удивляюсь тому, что не заметила, как стала той, кто использует насмешки как щит. – Даже если ты останешься еретиком, – говорю я медленнее, стараясь быть честной, – я надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь понять, что я хочу лишь безопасности и счастья для Рунахии.

– Знаю. – Я чувствую, что Рувен искренне в это верит. – Лия, я тоже этого хочу. – Он опускается на колени рядом с моей кроватью.

Он впервые произносит мое имя, и по моему позвоночнику бегут мурашки. Я протягиваю руку и касаюсь его щеки, чувствуя под ладонью холод, а не осязаемую плоть. Я думаю о том, что могло бы произойти дальше, если бы я согнула пальцы и пронзила когтями его мозг, и стыжусь удовольствия, вспыхнувшего в моем животе.

Мне не должно нравиться быть сильнее мужчины, которого я люблю, но мне нравится. Я должна желать смерти колдуну, который ненавидит моих богов, но я не желаю.

– Ты встречала богов, – продолжает Рувен. – Ты видела, как они поступают с людьми. Они захватывают их и превращают в святых, которые должны за них умереть. Ты слышала об их чудовищной природе из уст самой Ним-Уны. Как после этого ты можешь помогать им править Рунахией? Неужели ты не желаешь, чтобы они снова уснули?

На его лице нет ни намека на гордость или насмешку. Только искренность. Он умоляет меня и при этом никогда еще не выглядел таким юным и таким уязвимым. Мое сердце болит от желания дать ему все, что он хочет, даже когда оно наслаждается им, стоящим передо мной на коленях. Мое сердце – злая и эгоистичная штука. Я знаю об этом уже давно, как бы мне ни хотелось обратного. Но, по крайней мере, моя вера тверда и непоколебима.

Почему мое сердце так печально от тоски по богам?

– Они мои боги, – шепчу я, опуская руку. – И я люблю их.

Рувен медленно кивает, и в его глазах читается мрачная покорность.

* * *

На следующий день мы прибываем в Ундану, последнюю остановку в королевском путешествии. Здесь находится святилище Сарриэла, повелителя смерти.

Это не бог, которого многие любят, зато многие боятся и часто к нему обращаются. Поэтому город, окружающий его святилище, всегда оставался небольшим, но процветающим.

Когда мы въезжаем в него, нас встречают хор из двенадцати детей, поющих гимн, и новоиспеченная святая Нин-Анны, заставляющая цветы прорастать под нашими ногами. Я не встречаюсь с ней взглядом, а смотрю на небольшое и весьма древнее, украшенное золотистой краской сооружение с крышей, покрытой черепицей.

Сегодня утром в трактире мы уже договорились, что честь пробудить это святилище выпадет Варии, а затем мы вернемся в Аназир, и, если мне повезет… я буду жить.

Я буду продолжать использовать колдовство и притворяться, что творю чудеса, каждый день, опасаясь навлечь на себя гнев богов, зная, что они не любят меня.

Но также я буду знать, что покончила с красной смертью, и увижу, как по нашим улицам ходят святые, а городские часовни и соборы переполнены прихожанами. Этого будет достаточно. Этого должно быть достаточно.

Все поверхности святилища украшены изображениями Сарриэла. Это юноша с серебристой кожей и белыми, как кость, волосами. Его четыре руки заканчиваются обрубками, повязка закрывает кровавые впадины глаз. Однако на большинстве изображений упущена деталь, о которой я и так знаю. У Сарриэла отсутствует и язык. Его святые, которые, как ни странно, не изображены здесь, в первую очередь лишаются рук, потом глаз и, наконец, языка.

– И кого бы вы хотели благословить этой восхитительной святостью? – спрашивает Рувен, когда мы проходим через святилище, но я не отвечаю.

Я не могу побороть волну отвращения, которая накатывает на меня, когда я смотрю на изображения Сарриэла, как не могу побороть и свою любовь к Рувену. Но я могу заставить себя подойти к центру святилища и сделать то, чего мое сердце больше не хочет.

Сердце святилища Сарриэла сокрыто в недрах земли. Это длинная, узкая, вырубленная в темной серой скале пещера, в центре которой стоит круглый колодец, наполненный мраком и тенями. Священнослужитель, который провожал нас к ней, с гордостью заявляет, что в этот колодец сбрасывают прах каждого ушедшего из жизни благочестивого жителя города, а я смотрю в темную пропасть и не могу побороть дрожь и страх.

Но у меня, как у всех нас, есть долг. И Вария делает шаг вперед. На ее лице выражение безразличия и безмятежности.

– Я не могу просить прощения за это, – дышит Рувен мне в волосы, – но я сожалею.

Он встает у меня за спиной и прижимается подбородком к моей голове, как и в первый раз, когда я использовала колдовство. Я едва успеваю заметить, как его холодная рука обхватывает мое запястье, и внутри меня поднимается какая-то страшная, выворачивающая меня наизнанку сила. Кровь сначала будто застывает в моих жилах, а затем стремительным потоком снова несется по венам.

У меня перехватывает дыхание, и я теряю равновесие, но Рувен подхватывает меня, не позволяя упасть. Мне не хватает времени даже задуматься, как это удалось призраку, потому что внезапно колдовство, словно огонь, проносится по моему телу, совсем как в храме Зумариэла. Когда я снова обретаю способность видеть, в самом сердце святилища уже распускаются цветы. Крошечные белые и кроваво-красные бутоны растут из толстого мха ковра, который покрывает весь пол, стены и потолок.

Эти цветы прекрасны, словно новая жизнь, но отвратительны для Сарриэла.

И это первая мысль, которая меня посещает, когда я цепенею от удивления. А потом я ощущаю его – внимание Сарриэла, подобное вращению огромного тяжелого колеса и медленно нарастающему жару тысячи углей.

Голосом, который звучит так отчетливо, что кажется, его слышат все, Рувен взывает:

– О, повелитель смерти, узри царский дом, который злоупотребил твоим вниманием, надругался над твоим святилищем и заслуживает твоего приговора.

Это предательство как ушат ледяной воды. Дрожа, я что-то бормочу, а затем поворачиваюсь, чтобы встретиться взглядом с Рувеном. Я не могу произнести то, что хочу, но он и так об этом знает.

«Как ты мог?»

– О, моя дорогая святая, – его глаза печальны, но слова решительны, – так же, как ты смогла убить меня.

Ну конечно.

Я помню, как он взывал к Нин-Анне, призывая ее осудить меня. Помню, как он умолял меня выступить против королевской семьи прошлой ночью. Конечно, он попытался уничтожить их сам, раз я на это не согласилась.

Какой же я была дурой, что доверилась ему.

– Что ты наделала? – сурово кричит Вария, хватая меня за плечи и разворачивая к себе.

– Ничего! – кричу я. – Я этого не делала, я не знаю, как… Я все исправлю.

Я протягиваю руку, призывая на помощь силу своей реликвии, чтобы уничтожить цветы и снова превратить святилище в место окончания жизни, но слишком поздно – каменные стены светятся тусклым красным цветом, и, хотя я не чувствую жара, мох и мои цветы рассыпаются в прах.

Мгновение мы не слышим ни звука, кроме нашего нервного дыхания и хриплых молитв священника, который нас сопровождал.

– Бегите! – мрачно говорит Вария, и я бросаюсь к лестнице.

Я первая поднимаюсь в основной зал, который выглядит так же, как и раньше, – свечи, картины и благовония. Мой взгляд останавливается на Анабекхе и Колдрене, которые молятся вместе, и Изорейн, изящно держащей премьер-министра за руку. Я чувствую себя сумасшедшей, когда начинаю кричать.

– Бегите отсюда сейчас же!

Едва мой крик стихает, все изображения Сарриэла вспыхивают пламенем. Я слышу крики и понимаю, что один из этих голосов, охваченных паникой, – мой собственный.

Затем мы выбегаем из святилища на прохладный вечерний воздух, и, только оказавшись на безопасном расстоянии, я останавливаюсь. Сердце бьется в груди с такой силой, будто я преодолела множество миль, и я никак не могу отдышаться. Предательство Рувена и приговор Сарриэла переплелись в моем сознании.

Засучив рукава, я обнаруживаю под ними лишь гладкую кожу от запястья до локтей, но не могу перестать смотреть на нее, ожидая, когда там появится клеймо осуждения.

– Лия, Лия! – Вария снова хватает меня за плечи и встряхивает. – Не говори, что ты не виновата. Не лги мне! Ты единственная, кто мог…

Внезапно она замолкает, и, поднимая голову к небу, я ахаю от ужаса. Небесная твердь начинает светиться тусклым красным светом, не похожим на золотисто-красный цвет заката. Насыщенный, кроваво-малиновый оттенок, охватывающий небосвод, похож на тот, что являлся мне в видении, которое показала Ним-Уна, о богах, осуждающих мир и желающих его гибели.

«Что ты наделал?» — безмолвно спрашиваю я Рувена и он появляется передо мной с бледным и мрачным лицом.

– То, что должен был, – говорит он, – чтобы остановить королевское путешествие. – Он подходит ближе, и в его глазах читается странная мольба. – Пока ты не полюбила меня, я думал, что бесполезен. Я ни во что не верил, ни на что не надеялся. Но потом ты изменила меня и заставила снова обрести веру.

«Вария права, – оцепенело думаю я. – Это сделала я».

Своим отступничеством, своей слабостью, своим эгоизмом.

И теперь вся Рунахия… Нет, весь мир пострадает за это.

Но Рувен, похоже, этого не осознает. Должно быть, видение, которое показала мне Ним-Уна, было ему недоступно. Значит, лишь я могу предполагать, что происходит сейчас именно то, что было мне явлено.

Багровое небо скоро станет тусклым и красно-коричневым, цвета засохшей крови. Гнев Сарриэла обрушится на весь мир, и остальные боги последуют за ним, чувствуя богохульство Рувена. Несмотря на то что оно было совершенно не в их святилищах. Святых не хватит, чтобы умиротворить их, и боги уничтожат Рунахию, а затем и весь мир. И во всем этом буду виновата я. Эта вина лежит целиком на мне и Рувене.

Я смотрю в его немигающие глаза и чувствую ярость. Чистую, абсолютную ненависть, которую я никогда не испытывала раньше. Даже когда резала ему горло. Впервые я ненавижу кого-то так сильно, как и себя. И это восхитительно.

Миру приходит конец, боги разгневаны, и Рунахия потеряна, но я собираюсь совершить последний и первый акт благочестия.

– О, Сарриэл, – произношу я вслух, – о, повелитель смерти, наблюдай за мной, пока я использую силу Мор-Ивы.

Я поднимаю руки вверх, повернув их ладонями к Рувену, и чувствую, что в моем сердце как будто открылась новая камера, соединяющая в себе гнев, осуждение и отвержение. С внезапной волной уверенности я сжимаю ладони, и… Рувен исчезает.

Теперь на его месте стоит четырехрукий безглазый бог без языка – Сарриэл.

Я низко кланяюсь ему и краем глаза замечаю, как Вария и все остальные делают то же самое.

– Это конец? – спрашивает Сарриэл.

– Да, – отвечаю я с абсолютным убеждением, потому что не приму мир, в котором Рувен продолжит существовать.

– Я доволен, – говорит Сарриэл. – Я буду любить тебя и проснусь ради тебя.

А затем он исчезает, и бордовое небо снова становится голубым, а я остаюсь… одна.