На следующее утро я чувствую себя опустошенной и замечаю изменения в своем сознании. Я не могу забыть слова, сказанные Рувеном прошлой ночью, и не знаю, как мне с этим справиться.

Монахини недостаточно любили меня, я недостаточно любила богов, потому что не удержалась от колдовства, а боги… они не проявляли ко мне ни капли любви.

Если я не та девушка, которую любила и спасла Нин-Анна и ее монахини, то кто же я?

Сидя за туалетным столиком, я наблюдаю в зеркало, как Джарин расчесывает мои волосы, и начинаю задумываться о любви сломленного бога к еретикам, исповедующим учения Магистериума. Все ли мы одинаково покинуты своими богами, или я единственная дурочка, которая думала, что может быть иначе?

– Могу ли я задать тебе вопрос? – спрашиваю я.

– Да. И выпороть, если вам не понравится ответ. – Несмотря на резкость слов Джарин продолжает расчесывать мои волосы, а затем заплетает их в косы, которые закрепляет на моей голове в виде короны.

– Любит ли тебя бог Магистериума? – спрашиваю я, и Джарин замирает.

– Да, – наконец-то отвечает она. – Любит.

Мне должно быть все равно, как она ответит, но уверенность в ее голосе, словно иголки, вонзается мне под ребра.

– Даже если ты отвергла его, чтобы быть моей горничной? – резко спрашиваю я.

Я видела, как Джарин посещает часовню вместе с другими слугами, и знаю, что Магистериум считает это страшным грехом.

Спустя мгновение мне становится стыдно за эти вопросы, но девушка, похоже, даже не обиделась.

– Ну, – спокойно говорит она, снова возвращаясь к моей прическе, – Бог-еретик не может быть слишком разборчив, ведь все прихожане, заслуживающие почтения, уже заняты вашими богами.

Я сгибаю правую руку, и на обугленной коже появляются новые трещины, которые несут с собой зудящую, сводящую с ума, но странно приятную боль.

– Mор-Иве не нужны прихожане, заслуживающие почтения, – говорю я.

– Ожесточенных прихожан тоже быстро разбирают. – Теперь в голосе Джарин слышится усмешка. – Наш бог стал слабым ради нас, и поэтому он любит всех беспомощных и сломленных.

Меня пронзает волна ярости, когда я вспоминаю безмятежный отказ Нин-Анны и молчание Мор-Ивы. Я нужна была монахиням, пока училась убивать, а королевской семье нужна, только если смогу творить чудеса. Я не хотела бы поклоняться богу-еретику, даже если бы он был настоящим. Беспомощный, сломленный бог, который заразился человечностью и умер, повешенный людьми в его деревне, не заслуживает почитания.

Но этот бог не стал бы меня презирать.

Суть божественности в презрении к смертности.

Но я напоминаю себе, что нет никакого смысла поклоняться богу, который ничем не лучше меня. Если бы Нин-Анна смогла принять меня с кровью на руках, в ней не было бы той красоты, которую я так отчаянно люблю.

– Монахини как-то сказали мне, – говорю я, – что ваша ересь возникла из-за того, что люди стали так стыдиться своей слабости, что создали бога по своему образу и подобию. Вот почему вы способны поверить в то, что что-то божественное может умереть.

Джарин ухмыляется, глядя в зеркало, а ее пальцы практически танцуют на моих волосах, закрепляя их.

– Ну а наши жрецы говорят, что ваши боги созданы, чтобы служить нашему. Но они забыли его и свою миссию, поэтому мы называем их падшими.

Это название задевает мое любопытство.

– Падшими? – переспрашиваю я, и Джарин кивает.

– Они упали с небес и забыли, откуда родом. И тогда наш господь пал еще ниже, чтобы напомнить им об этом и спасти нас.

– Похоже, они так и не вспомнили, – сухо говорю я, думая о безмятежности Нин-Анны и свирепой чистоте Им-Яры.

Я не могу представить, что хоть одна из этих богинь может признать кого-то своим хозяином.

Мгновение спустя мое сердце щемит от чувства вины, и мне приходится напомнить себе, что выше них нет никакого бога. Они самые великие и самые прекрасные. А в том, что они не любят меня, лишь моя вина.

* * *

Через два дня наша карета поднимается на холм, и оттуда я вижу шпили следующей святыни – Зал-Энды.

Когда-то я хотела увидеть это место, даже больше, чем Ир-Ацаху. Вокруг этого святилища нет города, лишь огромный монастырь, в котором живут монахи и монахини, посвятившие свою жизнь богине Ним-Уне. Вокруг монастыря стоят дома для простых людей, которые каким-то образом находят способ заработать себе здесь на жизнь. Монахини рассказывали мне, что это идиллическое убежище – единственное место в Рунахии, где люди все еще живут в истинной гармонии с богами.

Но теперь, когда в поле зрения появились шпили Зал-Энды, я чувствую лишь тяжесть. Единственное чувство, которое я могу облечь в слова, потому что не в силах точно определить, что именно гложет мою душу: гнев или печаль, усталость или ужас. Я осознаю лишь, что в моем сердце укоренилась тяжесть оттого, что я по-прежнему намерена служить богам. Я уверена, что сделала правильный выбор, но больше не могу радоваться им.

Мы приезжаем в святилище в разгар вечерни, и воздух вокруг нас оказывается наполнен хором медовых голосов. Никакой пышной встречи для нас не готовили. Дверь в святилище открывают два послушника: девушка в белом одеянии и с белой вуалью на лице и мальчик с бритой головой. Они низко кланяются нам, но ничего не говорят.

Зал-Энда принадлежит Ним-Уне, богине тайн. И за исключением молитв, которые ее монахи и монахини читают по семь раз в день, они хранят строгое святое молчание.

Но нас не обязывает молчать ни один закон.

Когда мы входим в святилище, до нас доносятся сложные ноты шестнадцатичасового песнопения. Этот храм гораздо выше и необъятнее, чем те, что мы видели до этого. Он будто поглощает нас, и даже лучи солнца, льющиеся через высокие окна, кажутся плотными и густыми.

Мы молча идем по святилищу мимо хора монахов и монахинь, погруженных в чтение своих книг, мимо мозаик и фресок, сверкающих под полуденным солнцем. С куполов на нас смотрят изображения Ним-Уны.

Богиня тайн не носит одежд, а чтобы прикрыть ее наготу, вокруг нее развеваются сотни серых лохмотьев. На ее коже – сотня всевидящих глаз. Такие же появятся на ладонях и щеках ее святых, прежде чем они наконец умрут от поглощающих их видений.

Как и в Ир-Ацахе, сердце святилища Зал-Энды – бассейн внутри скрытой от посторонних глаз пещеры. Его знакомые очертания почти утешают меня.

Араунн поднимает руку, когда мы подходим ко вратам в царство богов. Вария хмурится, а я делаю шаг вперед, чтобы без колебаний броситься в темную воду.

Но когда я погружаюсь в нее, что-то, кажется, идет не так. Неправильно. Вода в бассейне не просто холодная, а колючая и обжигающая, с каким-то странным свойством. Она будто жаждет разъесть мою кожу и раздавить кости одновременно.

Внезапно я понимаю, что тону уже слишком долго.

Почему я до сих пор не достигла царства богов? Что, если меня туда больше не пустят?

Мое сердце колотится, а легкие горят, пока я бьюсь и борюсь с водой.

Я не могу умереть здесь. Я не умру здесь.

Мои губы беспомощно раскрываются, и на мгновение вода проникает в рот, обжигая горло и легкие.

Наконец я сижу, задыхаясь. Мое тело – свинцовая тяжесть, одежда свисает с меня, мокрая и тяжелая. Я оглядываюсь вокруг.

«Я здесь, – думаю я. – Я добралась».

Первое, что замечаю, – мир вокруг меня абсолютно серый. Серебристо-серое небо, стальная равнина, простирающиеся вдаль к очертаниям призрачных серых холмов на горизонте. А следующим моим открытием становится то, что мои запястья и лодыжки закованы в наручники. Тяжелые звенья из бледно-серого камня.

«Она знает, – думаю я, и мое сердце сжимается от болезненно-жалкого страха. – Она знает и собирается наказать меня за мои преступления».

Иначе зачем еще было Ним-Уне сковывать меня цепями, как только я попала в ее царство.

– Только не говори мне, – ворчит Рувен, – что это богиня благодарных рабов.

Я поворачиваюсь и вижу, что он тоже стоит на коленях рядом со мной. Также закован в цепи и хмурится от отвращения. И похож он в этот момент на мокрого кота. Я не могу удержаться от улыбки при взгляде на его лицо, не могу не почувствовать прилив тепла оттого, что он здесь. Пускай я обречена, но я не одна.

– Нет, это богиня тайн, – говорю я ему. – И конечно, она знает, почему мы заслужили эти цепи.

– Воистину, – говорит Ним-Уна. – Слишком давно в моем царстве не появлялся кто-то, связанный такой ложью и тайнами.

Ее голос тих, как шепот, но от его звучания у меня звенит и гудит в голове.

Я испуганно поднимаю глаза и вижу стоящую перед нами Ним-Уну. Ее длинные темные волосы развеваются в воздухе, словно она под водой, а бледные руки раскинуты в стороны и вверх и обращены к серебристо-серому небу. Она смотрит вверх, но я все же могу уловить блеск ее золотистых глаз, слепо смотрящих в какую-то неведомую мне бесконечность. В промежутках между серыми полосами ткани, скрывающими наготу богини, на ее бледном теле видны глаза, радужки которых переливаются всеми цветами радуги. И все они изучают нас с ужасным, безжалостным вниманием.

Мое сердце подпрыгивает к горлу, но все же мне удается не отвести взгляд от этих многочисленных глаз.

– О, богиня тайн, – говорю я, – я не достойна просить тебя об этом, но ради твоего народа…

– Это не мой народ.

Слова слетают с уст Ним-Уны равнодушно и неумолимо, как будто падает снег, и на мгновение я застываю.

– Я знаю, что сейчас это не твои люди, – снова говорю я, обретя голос. – Но если ты вернешься в свое святилище, тогда…

– Мне принадлежат тайны, а не люди.

– Тогда, похоже, это мы твой народ, – Рувен поднимает запястье и звенит цепями. – Раз уж мы так необычно связаны тайнами.

– Что ты делаешь? – шиплю я.

– Пытаюсь ускорить разрешение этого фарса, – говорит он, не пытаясь понизить голос, но его взгляд по-прежнему прикован к Ним-Уне. – Ты ведь лишь хочешь знать истину, не так ли?

Пока он говорит, цепи, свисающие с его запястий, вздрагивают и скрипят, и на мгновение мне кажется, что они вот-вот поднимутся к его горлу и задушат. Но постепенно скрип затихает, и я понимаю, что звенья становятся тоньше.

– Я желаю этого, – говорит нам Ним-Уна. – Я проснусь и войду в свое святилище, если ты расскажешь мне правду, неизвестную никому, кроме тебя. А возможно, даже неизвестную тебе.

Меня захлестывает тошнотворная волна страха, горячая и холодная одновременно.

Я знаю, что должна ей сказать.

– Я… я колдунья, – шепчу я, и мои цепи тоже начинают истончаться.

– Этот секрет мне известен, – фыркает рядом со мной Рувен, но он не имеет понятия, что именно я собираюсь сказать.

Я облизываю губы и перевожу взгляд на сто глаз на теле Ним-Уны, чтобы не смотреть на Рувена.

– Я колдунья, – говорю я более решительно. – Я сомневаюсь в силе наших богов. Люблю их, но сомневаюсь в них, а иногда и ненавижу.

Формулировать эти слова в своем уме – все равно что сдирать кожу со своих рук, а произносить вслух – как соскребать плоть с костей. Но это правда, которую я не осмеливалась сказать никому…

И если я должна пробудить Ним-Уну… Значит, все мои страдания и прегрешения будут иметь хоть какую-то ценность…

– Это правда, – говорит Ним-Уна. – И ранее она не была высказана тобой. Но для тебя это не тайна.

Ее мягкий шепот словно ударяет меня в грудь, и несколько мгновений я с трудом пытаюсь дышать ровно.

– Что? – наконец хриплю я.

– Ты знала об этом уже несколько недель, – говорит Ним-Уна. – Ты не могла произнести слова вслух, но ты знала.

Мне кажется, что из моих легких выкачали весь воздух. Я смотрю на Рувена, который должен ликовать оттого, как основательно настроил меня против всех моих богов, но, встречая его взгляд, я вижу, что на его лице нет радости.

– Ты противоречишь сама себе, – говорит он, поворачиваясь к Ним-Уне, – о владычица падших. Ты хочешь правды, которую она осознавала, но в то же время не признавала. Так что это может быть, кроме правды, в которой она не признавалась самой себе?

– Ты защищаешь ее? Она так дорога тебе? – В нечеловеческом голосе Ним-Уны звучит странная усмешка.

– Я ненавижу ее! – рычит Рувен. – Но гораздо больше я ненавижу тебя и твоих братьев и сестер.

В следующий миг Рувен уже задыхается и стонет, потому что цепи сжимают его плечи и шею, притягивая к земле и принуждая встать покорно. Но он по-прежнему смотрит на Ним-Уну, бросая ей вызов ради…

Ради меня…

Но это еще не все. Он бросает вызов, потому что сражается за правду и справедливость. Он гневается на все, что, по его же утверждениям, вызывает у него ненависть. Но он не может перестать любить предмет этого ужасного чувства, точно так же как и я. Мне не под силу возненавидеть богов, так же как не под силу прекратить их любить. Но кроме ненависти и любви к богам в моем сердце расцвела любовь к…

Любовь?

«О, – думаю я. – О, нет».

Как только мысль об этом посещает мою голову, я понимаю, что не смогу заставить себя о ней забыть. В моей голове беспомощно звенит истина: я не могу не любить его.

К моему лицу приливает горячая кровь, и я чувствую, как внимание Ним-Уны переключается на меня, словно маятник. А затем и Рувен обращает на меня свой взгляд, полный одиночества и ярости.

На этот раз меня заставляет говорить вовсе не долг перед богами и Рунахией.

Я смотрю в глаза Рувена, такие обиженные и пылающие ненавистью, и говорю:

– Вот истина, которую не знает никто, кроме меня, и которую я не знала до сих пор. Я люблю Рувена. Люблю еретика, который ненавидит богов и почти уничтожил мое королевство. Он ненавидит меня, хоть и проявляет жалость, а я люблю его.

Земля дрожит под моими ногами, и цепи на моих запястьях рассыпаются в пыль. Я поднимаюсь на шатких ногах под гнетом внезапно обретенной свободы и думаю, осмелюсь ли я когда-нибудь снова встретиться взглядом с Рувеном.

Но подумав об этом, я замечаю, как Рувен склоняет голову и плечи, а в следующий миг сотрясается от громкого заливистого смеха, а затем произносит:

– Вот правда, которую я знал уже несколько дней, но не смел о ней подумать. Я люблю девушку, которая перерезала мне горло. Она ненавидит все, что мне дорого, а я люблю ее.

Его цепи тоже рассыпаются в пыль, и Рувен встает с земли. Я же мгновенно поворачиваюсь к Ним-Уне, потому что мне невыносимо смотреть на его лицо.

– За эту правду я воздам вам по заслугам, – говорит Ним-Уна, и я осознаю, что теперь взор двух ее пустых золотистых глаз, как и взор сотни других, устремлен на меня.

На мгновение я почти сгибаюсь под тяжестью ее божественного взора.

– Все остальные боги забыли о том, что знаю я, – говорит Ним-Уна. – Ибо из всего, что они могли выбрать, они выбрали почитание и любовь. Но ни один из них не выбрал истину, а я выбрала не только знания, но и откровения.

Мое тело немеет, а голова кружится, но слова богини настолько четкие, словно звон монастырского погребального колокола.

– Что… ты имеешь в виду? – удается спросить мне.

– Нам было поручено любить этот мир. Каждому по-своему. Но каждый из нас любил только то, что принадлежало ему.

Она почти повторила то, что сказала мне Вария.

Я вижу мир смертных глазами бога: невероятно странный и многообразный, преследуемый вспышками красоты, но кишащий ужасами, похожий на муравьиный рой вокруг гнили. Каждая человеческая жизнь – это целый мир в миниатюре. Он состоит не только из красоты, но и из грязи, от которой его необходимо очистить.

– Каждый из нас любит только то, что ему хочется. И осуждая, мы уничтожаем все, что не соответствует нашему собственному выбору.

Я вижу, как небо становится сначала ярко-пунцовым, а затем приобретает цвет засохшей крови. Гнев всех богов сводится к одному: уничтожить этот мир, который стал насмешкой над всем, что они любили. Я вижу крошечных ползающих человечков, пробирающихся в божественное царство и чудесным образом вспыхивающих, воспламененных внезапной святостью. Они становятся подобиями богов, и это утихомиривает гнев последних.

– Я – Ним-Уна, владычица тайн. И вот истина, которую я храню за моими ста двумя глазами.

Когда видение отпускает меня, я, пошатываясь, хватаю ртом воздух и осознаю, что чьи-то руки сжимают мои плечи и поддерживают.

– Теперь я проснусь, – говорит Ним-Уна и исчезает, словно дым от погасшей свечи.

Подозреваю, что вместе с ней исчезнет и божественное царство, но удар сердца следует за ударом, а странный серый мир вокруг нас не меняется.

Когда Рувен опускает руки с моих плеч, я понимаю, что расплаты не избежать, обреченно поворачиваюсь и встречаю его взгляд. Я чувствую себя испуганной и обнаженной, уже содрогаясь от того, что услышу. Он непременно выскажется о моей глупой вере.

Но он молчит. В его глазах больше нет гнева, только страшный вопрос.

Я помню его слова: «Я люблю девушку, которая перерезала мне горло». И смотрю на красную кровоточащую рану, которая ставит под удар мир, возникший между нами.

– Ты… – запинаюсь я.

– Ты, – выдыхает Рувен.

И в этом слоге он совмещает и согласие, и вызов, и ласку.

Я могу ответить ему только одним способом. Поэтому, закрыв глаза, я делаю шаг навстречу, хватаю его за плечи и встаю на носочки, чтобы поцеловать кровавую рану на его горле.

Это ничего не меняет. Ведь как бы я ни сожалела о том, что причинила ему боль, я не могу это исправить. Я победила его и могу предложить ему лишь свое покаяние. Поцеловать рану, которую сама ему нанесла, чтобы почувствовать его кровь на моих губах. Задержать дыхание от ощущения двух разрезанных краев плоти на его горле и вновь ощутить вкус крови Рувена на своем языке.

Рувен вздрагивает и замирает в моих объятиях, но внезапно я понимаю, что под моими губами оказывается неповрежденная гладкая кожа и крови нет.

Опустив руки и спотыкаясь, я отступаю на шаг, не веря в то, что рана исчезла. Рувен подносит руку к своему горлу и проводит пальцами по зажившей коже, а на его лице появляется удивление.

– Ты ничего не делаешь наполовину, не так ли? – говорит он, и я переминаюсь с ноги на ногу.

В моем теле искрится любопытное чувство, похожее на страх.

– А ты? – спрашиваю я.

Рувен поднимает брови, но не отвечает. После нескольких мгновений молчаливого разочарования у меня вырывается:

– Ты поцелуешь меня в ответ или нет?

Мое лицо мгновенно краснеет, но это стоит того, чтобы увидеть его усмешку.

В следующее мгновение Рувен заключает меня в свои объятия, и я чувствую себя в безопасности и одновременно ужасно уязвимой. Закрыв глаза, я поднимаю лицо вверх, и он нежно прижимается своими губами к моим. Легкое, мягкое давление на мои губы вызывает трепет в моем теле, но через мгновение он исчезает. Когда я открываю глаза, Рувен уже отстранился и смотрит на меня со странным выражением лица, которое я не могу разгадать.

– Это все? – спрашиваю я, и на его щеках вспыхивает яркий красный румянец, а я начинаю понимать, что он смущен.

– Прости за то, что у меня не было возможности попрактиковаться в поцелуях с подходящей принцессой, – отвечает он.

Я смеюсь несмотря на то, что должна чувствовать вину за то, что предаю Араунна, или за то, что Рувен не первый мужчина, которого я поцеловала. Но все, что я чувствую, – это восторг оттого, что он не боится показать мне свой острый язык, что он доверяет мне и знает, что я смогу его понять.

Поднимаю руку и прижимаю ладонь к его щеке, удивляясь, что он не просто принимает прикосновение обугленных когтистых рук, мало того, похоже, что мое уродство ему дорого.

– Я покажу тебе, – говорю я, но, когда наши губы снова встречаются, мне кажется, что я тоже совершенно неопытна.

Араунна я целовала по меньшей мере дюжину раз и всегда наслаждалась странным ощущением в теле, вызванным поцелуем. Но до этого момента я никогда не представляла, каково это – целовать того, кого я отчаянно хочу восхитить. Я хочу заставить его приоткрыть рот не из любопытства, а потому что он любим. Мне хочется вцепиться когтями в его волосы, и я чувствую, как мое сердце колотится от желания защищать его и лелеять. Мое дыхание сбивается от удивления, потому что я осознаю, что он мой, и знаю, что он чувствует то же самое.

Эти эмоции слишком сильно меня переполняют. Для нас они невероятно важны, в то время как для других не значат ничего.

Мы опускаемся на землю, и я уютно устраиваюсь у него на коленях. Но тут же с жуткой тревогой понимаю, что сейчас мы воссоздаем сцену, предшествующую моменту, когда я перерезала ему горло.

– Я убила тебя, – хрипло шепчу я.

– Правда? – Рувен прижимается носом к моему горлу и прикасается губами к моему уху в легком поцелуе. – А я и не заметил.

– Ты мертв и, когда мы уйдем отсюда…

– Я знаю. – Он прижимает свой лоб к моему, снова став серьезным. – Я знаю.

Внезапно серый пейзаж вокруг нас начинает мерцать и меняться, а из земли поднимаются нити дыма или тумана.

Наше время на исходе.

– Мы оба все еще оружие, – говорит Рувен. – И только один из нас сломан.

– Не для меня! – яростно восклицаю я.

– О, я бы сказал, что для тебя я был очень полезен, – язвит он, и я закатываю глаза.

– Я имею в виду, что ты для меня никакое не оружие и никогда не должен был им стать. Ни для кого! – гневно выкрикиваю я последние слова и понимаю, что обрушиваю его на монахов, которые использовали его пятьсот лет назад.

– И тебе не следовало. – Рувен проводит пальцем по моей щеке, а его взгляд темнеет. – По крайней мере, ты научилась выкручивать руки своих хозяев, моя маленькая отступница, – говорит он, и все вокруг нас погружается в тень.

Я возвращаюсь в святилище, отягощенная тайнами, ложью и украденными поцелуями, а Араунн доверчиво улыбается мне и протягивает свою руку.