Когда я просыпаюсь на следующее утро, Рувена уже нет рядом. Солнечный свет льется в окно, мои слезы давно высохли, и я почти могу представить, что прошлая ночь была всего лишь сном. Мне трудно поверить в то, что я обращалась к Рувену за утешением, умоляя провести его ночь рядом со мной, как будто…

Я со стоном закрываю лицо руками.

Я не знаю, как снова смогу смотреть ему в глаза.

Пока я переодеваюсь и завтракаю, Рувен не показывается, будто избегает меня, и я начинаю надеяться, что он смущен так же, как и я. Что он не будет смеяться надо мной за мою слабость, и, возможно, мы оба сможем притвориться, что прошлой ночи не было.

Рувен не показывается даже днем, а я, хоть и стараюсь не смотреть на пустое сиденье в карете, где он любит появляться, все же не могу сдержаться. Будто взглядом я могу заставить Рувена вернуться или, просто пожелав, смогу узнать, о чем он сейчас думает.

Потом я вспоминаю, что он слышит мои мысли, и мое лицо становится пунцовым. Не показываться мне сегодня на глаза – возможно, самый добрый поступок, который Рувен когда-либо для меня совершал.

В город Морван, где мы планировали пообедать, мы приезжаем почти к двум часам дня. Мы все настолько голодны, что даже Араунн улыбается как-то натянуто, но то, что мы обнаруживаем по прибытии, заставляет нас забыть о еде.

Встречающий нас комитет намного меньше, чем мы привыкли видеть. Только мэр в сопровождении двух стариков и седовласая монахиня Нин-Анны. Вместо того чтобы приветствовать королевскую карету в центре города, они стоят и ждут ее у ворот, а на стене над ними висит красный чумной флаг.

Чувство ужаса от осознания того, что, несмотря на все наши усилия и все, в чем я согрешила, чума все еще бушует в нашем королевстве, бурлит в моем сердце. В королевстве недостаточно святых, и люди все еще умирают, как и моя семья.

Премьер-министр мрачно приказывает остановить карету и выходит за дверь, едва она останавливается, даже не дожидаясь лакеев.

– Сколько зараженных? – спрашивает он так громко, что его невозможно не услышать.

– Дюжина семей, – отвечает мэр. – Мы думаем… вернее, надеемся, что сейчас чума локализована, но с начала последнего карантина прошло всего два дня. Если вы желаете, мы примем вас, но мы не советуем вам оставаться.

Голос мэра слишком сдержанный. Я бы не смогла так спокойно говорить о дюжине семей, замурованных в своих домах, чтобы умереть там. Вспоминая звук гвоздей, забиваемых в дверь нашего дома, я содрогаюсь, а затем понимаю, что из кареты выбегает Вария.

– Вария, подожди! – кричит Араунн, но, не обращая на него внимания, она проносится мимо премьер-министра и направляется прямиком к монахине, стоящей рядом с мэром города.

Араунн выходит из кареты, следуя за ней, и после минутного ошеломленного колебания я делаю то же самое.

– Отведите нас к больным, – требует Вария. – Немедленно.

– Ваше величество, – шокировано говорит монахиня. – Я не уверена, что вы понимаете…

– Это красная смерть, не так ли? – спрашивает Вария. – Конечно, я понимаю. В свое время мы уже сталкивались с этой болезнью, и наш долг как королевской семьи вылечить людей.

– Но не у всех из нас есть договор с Нин-Анной, – замечаю я.

– А ты все еще невежественна, – говорит Вария. – Это единственная болезнь, которую может исцелить любой, кто заключил договор с богами.

– Что? – совершенно обескураженная, я пялюсь на Варию. – Почему?

– Это привилегия королевской семьи, – жестко отвечает она, хмурясь.

– Независимо от того, можете вы исцелить этих людей или нет, – вклинивается премьер-министр, – я не могу позволить вам рисковать собой.

– Это наш долг, – поддерживает сестру Араунн.

– И мы не рискуем, – добавляет Вария. – Никто с королевским даром не может заразиться красной смертью. Я сопровождала свою мать дюжину раз, когда она направлялась возложить руки на больных, и ни разу не заболела.

Ее слова будто бьют мне под дых, и я снова ощущаю ужасный запах болезни и крови и чувствую тяжесть тела моего младшего брата на своих руках.

Я помню, как я ждала смерти и удивлялась, почему не заболела.

– Что? – шепчу я.

– Если вы не проводите нас, – нетерпеливо говорит Вария, – мы сами найдем их.

Не медля больше ни минуты, она проходит через ворота.

Какое-то время премьер-министр и мэр города смотрят друг на друга, осознавая свое бессилие. Если они хотят остановить Варию, то им придется оттаскивать ее самим и столкнуться с последствиями нападения на королевскую персону.

– Вы слышали, что сказала принцесса, – говорит премьер-министр мэру с сухой покорностью. – Повинуйтесь ее святым приказам.

Следующие несколько минут превращаются в суматошный хаос. Горожане спешат собрать рабочих, чтобы те выломали заколоченные двери домов, находящихся на карантине, а Вария отводит меня в сторону и быстро учит молитве об изгнании нечистой силы. Она короткая и простая, и после того, как я повторяю ее четыре раза, Вария одобрительно кивает.

– Ты справишься, – говорит она. – Пусть это не то же самое, что сотворить любое другое чудо, но это не сложно.

– Почему? – требую я ответа. – Что такое красная смерть на самом деле? И почему ты говоришь, что она не трогает королевскую семью?

– Потому что не трогает. – Вария выгибает бровь. – Ты нервничаешь?

На этот раз я не боюсь ее резких слов и еще более резкой улыбки. Встречаясь с ней взглядом, я спокойно отвечаю:

– Моя семья погибла от красной смерти. Я просидела с их телами в течении всего карантина, ожидая, что тоже заболею, но так и не заболела. И хочу знать почему.

– Это не очень красивая история, – говорит Вария. – Но теперь ты одна из нас, и к тому же у тебя есть право знать ее больше, чем у остальных. Ведь все началось с того, что член королевской семьи заключил договор с Мор-Ивой. – Она наклоняет голову, словно ожидая моей реакции, но, когда я молча остаюсь стоять на месте, продолжает. – Это было за семьдесят лет до моего рождения. Возможно, моя мать слышала всю историю, но я лишь знаю то, что принцесса Яреха заключила договор с Мор-Ивой и потеряла при этом разум. Она стала считать недостойными всех, кто не принадлежал королевскому роду, и прокляла их новой странной болезнью. Королевская семья нашла способ усмирить принцессу, но снять проклятие им оказалось не под силу. Мы можем возлагать руки на страждущих и излечивать их от кары Ярехи, но мы не можем очистить Рунахию от проклятия.

– Я удивлена, что ты оставила меня в живых после того, как я заключила договор с Мор-Ивой, – наконец говорю я после того, как несколько минут смотрю на Варию с кружащейся от ужаса головой.

– К счастью для тебя, – говорит Вария, – сейчас мы не в том положении, чтобы быть слишком придирчивыми. Кроме того, мне кажется, ты достаточно хорошо переносишь силу, которой наделила тебя Мор-Ива.

Потому что я ей не пользуюсь. Потому что я не смогла даже заключить договор с богиней.

Потому что я не смогу никого исцелить от красной смерти.

Эта мысль пронзает меня насквозь, и мне хочется плакать. Я училась колдовству для того, чтобы остаться в живых и помочь королевской семье покончить с красной смертью, но грех, который я совершила, означает, что я никогда не смогу его искупить.

– Если ты хоть кому-нибудь скажешь хоть слово о Ярехе, – продолжает Вария, – я убью тебя собственными руками.

– Конечно, – оцепенев, говорю я.

– Ваше величество, ваше святейшество, – окликает нас мэр, подходя ближе. – Мы готовы.

Он останавливается в трех шагах от нас, будто бы мы уже заражены, и я не могу найти в себе силы винить его за это.

– Хорошо, – резко кивает Вария. – Ведите нас.

Они открыли три дома, по одному для каждого из нас, и, когда я вхожу в дверь, предназначающуюся для меня, я попадаю в кошмар. От зловония рвоты, крови и человеческих отходов меня воротит, но кроме этого смрада я чувствую запах сладковатой гнили, которую я никогда не ощущала в монастырском лазарете, независимо от того, какой болезнью болели наши пациенты. Этот запах мне знаком, потому что я чувствовала его, когда наблюдала за смертью своей семьи.

Пока мои глаза медленно привыкают к тусклому свету, я оглядываюсь по сторонам. На первом этаже дома царит полный беспорядок: кастрюля, брошенная на чугунной плите, опрокинутые стулья и… мое сердце екает в груди, когда я понимаю, что лежащий в самом темном углу комок может оказаться человеком.

Я должна подойти к нему или к ней и проверить пульс, но мои ноги не двигаются. Я чувствую себя так же, как в зарослях Рувена, потерянной и беспомощной в бесконечно меняющемся лабиринте темного ужаса.

– Беспомощной? – фыркает Рувен рядом со мной. – Ты никогда такой не была. Разве ты не помнишь, чем закончилась та ночь?

Я поворачиваюсь к нему, и все внутри меня тает от облегчения.

– Ну, все, с чем мне пришлось столкнуться в ту ночь, – это ты, – говорю я, расплываясь в улыбке.

Я хорошо знаю Рувена и понимаю, что все его насмешки и едкие замечания – не более чем доброта. И теперь, когда он здесь, у меня появилась опора. Теперь мне кажется, что я смогу проявить необходимую смелость.

Я делаю несколько несмелых шагов, а затем буквально подбегаю к углу, потому что понимаю, что в углу лежит мальчик лет десяти – двенадцати. Я тянусь рукой к его горлу, чтобы нащупать пульс, но, прикоснувшись к холодной плоти, понимаю, что он мертв.

– Пусть Нин-Анна благословит тебя и примет твою душу в свое царство, – шепчу я ту самую молитву, которую мы всегда шептали в монастырском лазарете, когда умирал кто-то из наших пациентов.

Я помню тяжесть моего младшего брата на моих руках и то, что я почувствовала, когда его тело похолодело. Как и тогда, я позволяю себе расслабиться, и буквально через мгновение рыдания сжимают мое горло, а глаза застилают слезы. Я снова чувствую бесконечное горе.

Затем я встаю и вижу, как Рувен удивленно смотрит на меня своими темными глазами.

– У тебя был младший брат?

– Я думала, ты знаешь уже все мои секреты, – говорю я, направляясь к лестнице.

– Ты почти никогда не думаешь о нем.

– Он умер у меня на руках, истекая кровью и задыхаясь, когда кровь попала в его горло и легкие.

Тоска по нему и по всей моей семье была настолько мучительной, что я думала, она станет причиной моей смерти. Поэтому я засунула все эти воспоминания, хорошие и плохие, за стеклянную дверь в своем сердце. Я знала, что они надежно спрятаны, но старалась не вынимать их оттуда. Все это время я думала лишь о том, чтобы служить Нин-Анне и как я могу покончить с Рувеном.

– Вижу, что всю твою жизнь я был для тебя утешением, – говорит Рувен, и я растроганно хихикаю.

– Воистину. Ты всегда присутствовал в моих мыслях. Так что твое появление в моей жизни не так уж и сильно ее изменило, – говорю я и начинаю подниматься вверх по темной узкой лестнице.

Если в доме остались живые люди, я должна найти их.

– Эй, – окликаю я, добравшись до второго этажа, – здесь кто-нибудь есть?

Из-за двери слева от меня доносится слабый стон и в безумном порыве я распахиваю двери и вбегаю в комнату, но тут же замираю.

Стены комнаты покрыты кровью, а я стою прямо посреди лужи теплой крови, глубина которой доходит мне до лодыжек. Ее запах просто невыносим и напоминает, что я уже его чувствовала, когда умирала моя семья и когда я убила Рувена. Не в силах пошевелиться или подумать, я замечаю, что в центре комнаты стоит кровать, на которой лежит женщина. Ее рыжие волосы спутаны, подушки под головой испачканы кровью, а сама она неподвижна и восково-бледна. Я уверена, что она мертва, но двое детей, лежащие рядом с ней, дергаются и стонут. Одна девочка раскраснелась от лихорадки, а другая пугающе бледна.

Я вздрагиваю от этого зрелища, а потом кровь вокруг меня внезапно исчезает, хотя я все еще чувствую ее запах. Простыни на кровати остаются грязными и местами покрытыми коркой, но стены становятся чистыми, а мои лодыжки сухими.

– Что за проклятье? – говорит Рувен с мрачным восхищением. – Ты пропитала это место такой божественной силой, что это практически святилище.

Его слова звучат кощунственно, но я не могу с ним не согласиться. Проклятие, про которое он говорит, это королевский дар, которым ужасно злоупотребляют, и единственная святыня, которую я без колебаний уничтожу.

Очень медленно и осторожно я сажусь на кровать и кладу руку на лоб ребенка, лежащего ближе. Это маленькая девочка с льняными волосами.

Глубоко вздыхаю, понимая, что несмотря на то, что я колдунья и отступница, я все же принадлежу королевскому дому и заключила договор с Мор-Ивой. Пусть я не преуспела в служении ей, но по крайней мере пережила ее дар лучше, чем Яреха.

Я смогу это сделать.

Песнопение, которому научила меня Вария, достаточно простое. Четыре ноты, призывающие красную смерть уйти во имя того бога, которому служит тот, кто производит этот обряд.

– Но не жди, что это будет легко, – предупредила меня Вария. – Большинству из нас требуется почти полчаса, прежде чем проклятие подчинится.

– О-о-о… – вздохнув, начинаю я петь, но мой голос срывается на первой же ноте.

Я что, только что услышала в ответ какой-то шепот?

Когда я снова пытаюсь взять нужную ноту, мою спину будто начинает покалывать.

– О, Нин-Анна, я приказываю этой болезни… – Я запинаюсь, ведь я молюсь совершенно не той богине.

Я хотела сказать «Мор-Ива». Я должна была произнести ее имя…

– О, Нин-Анна…

Мое дыхание прерывается, и я непроизвольно прикусываю губу.

«Что со мной происходит?» – отчаянно думаю я.

Я слышу, что кровь, вновь стекающая по стенам, будто шепчет имя Нин-Анны.

Пол подо мной снова оказывается залит кровью. Нет, крови настолько много, что кровать будто плавает в ее бесконечном море под угольно-черным небом. Стены комнаты исчезли. Весь мир исчез. И не осталось ничего, кроме крови.

Это видели мои родные в момент своей смерти?

Я замечаю, что над поверхностью кровавого моря клубится туман, который шипит:

– Ты любишь, любишь Нин-Анну?

– Да, – отвечаю я дрожащим голосом. – Люблю. И во имя нее я прошу тебя…

– Ты любишь ее, ты любишь ее, ты любишь ее, ты, ты, ты, любишь, ты…

УБИЛА.

Я снова оказываюсь в том моменте, когда кожа на горле Рувена разрывается под лезвием моего ножа, а его кровь льется мне на колени. Затем я будто переношусь в царство Нин-Анны. Там я оказалась отвергнутой моей любимой богиней, а на моей коже расцвело клеймо осуждения. После я снова оказываюсь в доме своей семьи, где сижу, прислонившись спиной к заколоченной двери, и удивляюсь, почему я до сих пор не умерла.

Я должна была умереть. Я должна умереть прямо сейчас.

Мое тело, словно теплое и мягкое вино, наполняет понимание того, что я должна сделать, и, наклонившись, я погружаю руки в океан крови. Я осознаю́, что если сделаю хоть глоток, то умру, и тогда все будет кончено. Все будет хорошо.

Но чьи-то пальцы хватают меня за запястья и разводят их в стороны. А кровь, которую я только что зачерпнула, вытекает из моих рук.

– Ты действительно набожная идиотка! – свирепо кричит Рувен.

Когда наши взгляды пересекаются, я с глубоким удивлением осознаю, что он хочет, чтобы я жила.

Отпустив мои руки, Рувен выпрямляется и осматривает темное кровавое царство вокруг нас.

– Я колдун-еретик, – говорит он с гневом в голосе. – Я ненавижу богов и убил бы их, если бы мог. Но по какому праву слуга Мор-Ивы пытается отомстить за мою смерть?

– Виновна, – шепчут вокруг нас туман и кровь. – Виновна, виновна, виновна.

Но это не просто туман и кровь. Это остатки силы Ярехи.

Внезапно я понимаю, почему королевская семья так и не смогла до конца снять ее проклятие. Потому что Яреха оказалось пойманной в тюрьму своей же силы, как и Рувен. Каждый раз, когда кто-то умирает от красной смерти, она оказывается рядом, осуждая беспомощного человека снова и снова.

– Да, я виновна! – кричу я, расправляя плечи. – Но и ты тоже! Я заклинаю тебя нашей общей виной, явись!

И появляется Яреха.

Девушка, вкусившая все прелести мира и не знавшая страданий, пока не встретила богов. Она примерно моего возраста, но красивее и немного пухлее. Теперь по ее лицу бегут кровавые борозды, а в темных глазах стоят кровавые слезы. Ее руки обуглены и заканчиваются когтями, как мои.

– Ты виновна, – она произносит эти слова как молитву. – Ты вошла в царство Нин-Анны с кровавыми руками, ты отвернулась от Мор-Ивы и обратилась к колдовству. Ты предала богов и теперь должна умереть.

Каждое слово, сказанное ей, – правда. И все же когда я смотрю на Яреху, в моей голове, словно звон колокола, гудит ненависть и отвращение. Как бы она ни была права на мой счет, Яреха – причина смерти моей семьи. Она должна была защищать Рунахию, но вместо этого стала гангренозной гнилью в сердце нашего королевства, отравляющей наш народ год за годом.

Мне хочется сказать ей, что она тоже виновна, проклята и неправа. Мне хочется увидеть, как она сломается под тяжестью содеянного ей зла. Я хочу вызвать колдовской огонь и выжечь ее из этого мира.

Но тут Яреха тяжело вздыхает.

– Я не смогу остановиться, пока все виновные не будут мертвы, – говорит она, и теперь ее голос звучит тонко и жалко. – Тогда Мор-Ива полюбит меня, и я смогу наконец полюбить ее.

И тут против воли мое сердце начинает разрываться от жалости. Потому что я такая же, как она. Она тоже ждет, чтобы боги полюбили ее, и мечтает полюбить богиню, которая выбрала ее.

Мор-Ива – богиня, которая судит за вину, а Нин-Анна – богиня, дарующая исцеление.

Внезапно в мою голову закрадывается странная мысль: возможно, я могу занять место где-то между ними двумя?

Я протягиваю руки и вздрагиваю, но не колеблясь беру чудовищные руки Ярехи в свои.

– Ты убийца, – говорю я ей, и это правда. – Ты мертва, – продолжаю я, и это тоже правда. – Тебя зовут Яреха, и я повелеваю тебе стать свободной.

Услышав мои слова, Яреха улыбается, и кровь исчезает с ее лица.

Затем она вздыхает и растворяется воздухе, а вместе с ней исчезает и океан крови со следами ее силы.