Как только я становлюсь колдуньей, все вокруг меня меняется.

Теперь, когда я творю «чудеса», Анабекха и Колдрен смотрят на меня с новым почтением, а премьер-министр с уважением. Теперь я вижу, что Араунн улыбается мне намного радостнее, и несмотря на то, что Вария остается такой же колючей, она стала давать мне уроки.

Чтобы угодить богам, твои действия должны отражать их желания.

Пока королевский кортеж проезжает через следующие три города, Вария объясняет мне, что здесь нет никаких тайных церемоний или более легкого пути. Люди могут любить и прощать, но боги делят все, что им известно, на две категории. И либо это приходится им по нраву, либо нет.

Выражаясь более благочестиво: боги святы и прекрасны, и они любят то, что соответствует их собственной святости и красоте. Все, что не соответствует их святости, даже если это свято для другого бога, они ненавидят. И поэтому я ненавистна всем богам. Даже если бы я не начинала учиться колдовству, любая часть меня, за исключением того уголка моего сердца, который принадлежит Мор-Иве, была бы все равно ненавистна им. Да и этот уголок презирают все боги, кроме Мор-Ивы.

Мне так сильно хочется верить в то, что Вария лжет, ведь я выросла, молясь каждую ночь всем восьми богам, и мысль о том, что каждый из них ненавидит остальных семерых, – вызывает ужасные спазмы в моем пустом желудке. Но когда я вспоминаю отказ Нин-Анны и странное принятие меня Им-Ярой, я не могу сомневаться в учениях Варии.

– Странное суждение, – замечает Рувен однажды ночью, когда я сижу в своей постели и практикуюсь в колдовстве.

– Они осуждают тебя не за твои грехи, а за недостаточную безупречность.

– Твой бог поступил бы так же, – отвечаю я, поворачивая руку и наблюдая, как светящиеся нити силы в комнате дрожат и изгибаются в ответ. – Он бы возненавидел меня, будь я даже идеальной отступницей.

– Ты самая худшая отступница, которую я когда-либо видел, – язвительно говорит Рувен. – Ты знаешь, что твои боги чудовищны, и обратилась против них, но все равно не перестаешь их любить.

– Потому что они святые, – устало говорю я, желая, чтобы эти слова не звучали так неискренне. – Я не виновата, что ты считаешь святость чудовищной.

– Восемь разных видов святости, которые ненавидят друг друга, – говорит Рувен. – Вот почему Магистериум учит, что есть только один бог. Потому что есть только одна доброта.

Его слова звучат как-то отрепетированно. Помню, я сама так же декламировала слова из своего детского катехизиса.

– Этому тебя учили монахини? – спрашиваю я, а потом не могу удержаться и добавляю: – Когда обещали, что ты станешь героем.

Выражение на лице Рувена застывает как неподвижная маска, и, когда он начинает говорить снова, его голос наполнен ледяной тишиной.

– Позволь мне рассказать тебе, чему твои боги научили меня. Я слишком рано осиротел и не знал своих родителей, поэтому самым близким отцом для меня был монах по имени брат Яран. Он работал в лазарете и был добрее всех в монастыре, за что Нин-Анна навязала ему свою святость. Он никогда не поклонялся ей, никогда не использовал силу, которой она его наделила, и все же умер из-за нее. Три месяца брат Яран сгорал в лихорадке, пока не истлел до костей, и лишь тогда Нин-Анна наконец смилостивилась и позволила ему умереть, – содрогается Рувен. – Мне было десять лет, и в день его похорон я поклялся, что разорву власть ваших богов над этой страной, даже если это убьет меня.

Всю свою жизнь я слышала истории о людях, которые пытались удержать святых и не дать им следовать за богами. Я всегда презирала этих людей. И даже тех из них, кто утверждал, что они действуют из любви. Удерживать святых от богов, по моему мнению, самое жестокое, что может быть на свете, но сейчас, когда я смотрю на Рувена, я чувствую только жалость. Совершенно ясно, что произошло в его детстве: брат Яран любил Нин-Анну и, должно быть, втайне молился ей, поэтому и был избран для святости. Но он слишком боялся других монахов, поклоняющихся другому богу, и поэтому не раскрыл свою преданность Нин-Анне и умер в тишине. А Рувен, убитый горем так же, как и я после смерти моей семьи, поклялся отомстить.

– Избавь меня от своей жалости, – огрызается Рувен. – И от твоих заблуждений. Я знал брата Ярана, а ты нет. И я ничуть не жалею о том, что причинил вашим богам. Если бы я мог, я бы сделал это снова.

Но он не может снова сделать это, потому что я его убила.

Внезапно на меня накатывает волна сожаления. Но не о том, что я разрушила чары Рувена во дворце, и даже не из-за того, что убила его, а о том, что теперь его нельзя спасти. Он никогда не отречется от лжи, которую внушили ему монахи, и у него не будет шанса обрести свободу. Я могу устроить ему еретические похороны, и, возможно, они упокоят его дух, но я никогда не смогу научить его любить богов.

Услышав мои мысли, Рувен рычит и исчезает, а я понимаю, что не увижу его до следующего вечера.

А к тому времени все меняется, потому что Вария рассказывает мне о следующей части моих обязанностей.

– Ты должна начать делать святых для Мор-Ивы, – говорит она мне, как только Джарин оставляет нас вдвоем. – И как можно скорее.

Во мне поднимается страх, ведь это единственное чудо, которое невозможно подделать колдовством.

– Но… – нервно возражаю я. – Никто не хочет быть святым Мор-Ивы. Разве ты не помнишь, что я предлагала это в Ир-Ацахе.

– Тебе все равно придется сделать кого-то святым, пусть даже насильно, – говорит Вария. – Как я сделала это в святилище Зумариэла.

– Но это неправильно! – восклицаю я, прежде чем успеваю остановить себя, и Вария поднимает брови.

На мгновение я задумываюсь над ее словами, а затем нахожу в себе мужество продолжить:

– Я знаю, что ты должна была это сделать из-за меня, но сейчас же в этом нет такой необходимости. Разве не является ошибкой вливать божественную силу в сердца, которые ее отвергают?

Тогда это сделало бы ужасную историю Рувена о святости почти правдой.

– Почему ты думаешь, что в этом нет необходимости? – спрашивает Вария почти весело.

– Потому что я больше не творю чудеса в святилище Зумариэла, – отвечаю я, и Вария смеется.

– Чем, по-твоему, мы занимаемся в этом королевском путешествии?

– Пробуждением богов, – говорю я. – Мы пытаемся привлечь их взгляды обратно на наш мир, чтобы они снова вернулись в свои святилища.

– И что, по-твоему, они видят, когда смотрят на наш мир? – кивает Вария.

Наступает ужасно душераздирающее мгновение, в течение которого я понимаю, что она хочет сказать.

– Они видят нас, – шепчу я, вспоминая фразу из катехизиса, которому меня учили монахини:

«Суть святости в презрении смертности».

Эти слова всегда имели для меня определенный смысл. Я думала, что Нин-Анна ненавидит смерть моей семьи так же сильно, как и я, но теперь они приобрели более мрачный смысл.

– В наше время боги сами выбирали себе святых, – снова кивая, говорит Вария. – И поэтому были очень довольны Рунахией. Нам почти не приходилось им помогать. Но сейчас, когда они не проснулись окончательно и заново познают этот мир, мы должны создавать святых так же быстро, как мы пробуждаем богов.

– Но… – Я пытаюсь постичь ее логику и найти выход. – Но я могу создавать святых только для Мор-Ивы, разве другие боги не возненавидят ее святых так же сильно, как они ненавидят простых смертных?

– Если ты будешь создавать их в их святилищах, то да, – говорит Вария. – Но если ты будешь создавать их вне святилищ, боги почувствуют лишь прибавление в нашем мире божественности. Твои святые помогут умиротворить других богов, пока те не начнут создавать своих собственных святых. – Вария делает шаг вперед и берет меня за подбородок, заставляя встретиться с ней взглядом. – Тебе было позволено жить для того, чтобы ты создавала святых в Рунахии. Ты не можешь потерпеть неудачу.

«Но я потерплю неудачу, – думаю я про себя этой же ночью, когда лежу, свернувшись калачиком под одеялом. – О боги и святые, я стану причиной разрушения этого королевства».

А если я каким-то образом найду способ создавать святых, то буду делать это против своей воли, потому что таким образом боги в моей душе превратятся в монстров, какими, по мнению Рувена, они и так являются.

Несмотря на то что Рувен садится на мою кровать совершенно бесшумно, я чувствую его присутствие и зажмуриваю глаза, не желая видеть выражение его лица. Я жду, что он скажет что-нибудь насмешливое или проявит торжество или жалость. Неважно, что именно, потому что не думаю, что я вообще смогу что-то из этого вынести.

Но он молчит, а через мгновение кладет руку мне на голову. Я чувствую холод его прикосновения, проникающий прямо в мои волосы, и эта нежность лишает меня самоконтроля. Наконец я даю волю горячим слезам, которые скатываются по моему лицу и падают на подушку.

– Это все моя вина, – шепчу я. – Боги всегда ненавидели меня. Я просто уничтожу нас всех.

Конечно, больше всего меня ранит то, что боги никогда меня не любили.

– Я в это не верю, – говорит Рувен и проводит кончиком пальца по моей щеке.

Его прикосновение всего лишь холодок, но оно вызывает прилив тепла к моему сердцу.

– Разве ты не была достаточно чудовищна, чтобы перерезать мне горло? – спрашивает он, и я пытаюсь не засмеяться вслух. – И ты бы не смогла сотворить те травы, даже с помощью колдовства, если бы какая-то часть тебя не была похожа на Нин-Анну.

– Видимо, я не настолько похожа на нее, раз она меня отвергла, – говорю я со знакомой горечью.

– Что ж, тогда, полагаю, мы вернулись к тому, как тебе повезло, что ты достаточно кровава для Мор-Ивы.

– Почему ты так добр ко мне? – спрашиваю я, резко садясь на кровати и поворачиваясь к нему лицом.

Рувен пожимает плечами, в который раз отводя взгляд.

– Благодаря тебе мне больше нечем заняться.

– Ты и раньше не казался особо занятым, – говорю я, вспоминая ужасное одиночество, которое я увидела в его глазах в нашу первую встречу, и вдруг понимаю, что для него мало что изменилось.

Теперь он видит мир за пределами дворца, но не может к нему прикоснуться. Рувен вообще не может делать ничего, только следовать за мной, куда бы я ни пошла. Единственный человек, который способен его видеть, – это я, и общаться он может только со мной. Я для него и тюрьма, и надзиратель в одном лице. Возможно, я должна чувствовать себя виноватой, но я охвачена лишь глубокой и отчаянной благодарностью, потому что он мог продолжать мучить меня, но вместо этого проявляет доброту. И теперь я больше не одна.

Кроме него я никому не могу рассказать о своем колдовстве, страхах, сомнениях и ненависти. Я не могу доверять никому другому, даже богам. Поэтому никто не знает меня лучше Рувена.

Я пытаюсь коснуться его руки, но мои пальцы погружаются в ее призрачное очертание.

– Если тебе так скучно, – тихо говорю я, – может, ты останешься сегодня со мной?

– Я и так не могу тебя оставить, – фыркает он.

– Но ты же исчезаешь. Я знаю, что ты не перестаешь существовать, но это не то же самое?

– Нет. – Он качает головой. – Я чувствую твое присутствие, несмотря на то что вижу только темноту.

– Тогда останься, – говорю я ему. – Здесь. Сегодня ночью. – Мое лицо вспыхивает, потому что я понимаю, как звучат эти слова. Но ведь это не то же самое, что просить живого мужчину провести со мной ночь.

Я не хочу, чтобы Рувен был один, и не знаю, смогу ли этой ночью вынести одиночество сама.

– Ты просишь еретика разделить с тобой постель? – поднимает брови Рувен в удивлении.

Я чувствую, как на моем лице снова вспыхивает румянец, и, посмотрев на Рувена, резко говорю:

– Ты сидишь в моей постели и смотришь на мою ночную рубашку. Думаю, приличия мы оставили далеко позади.

– Тогда ложись, моя добродетельная отступница, – тихонько смеется Рувен.

Я ложусь обратно и чувствую, как он устраивается у меня за спиной, зарывается лицом в мои волосы и кладет руку на мою талию. Поначалу его присутствие ощущается как холод, и я дрожу под одеялом, но потом либо я привыкаю к нему, либо все меняется, потому что я больше не чувствую холода, а только мягкое эфемерное давление и дыхание другого человека на своей спине.

Я знаю, что единственный человек, который по-настоящему знает меня, лежит рядом со мной в постели.

Мне должно быть стыдно за то, что в моей постели находится даже призрак мужчины, и я должна бояться, ведь за моей спиной лежит колдун-еретик. Я должна себя чувствовать как угодно, но только не в безопасности. Но Рувен дарит мне утешение, и я засыпаю так легко и сладко, как не засыпала уже несколько недель.