Я снова падаю сквозь тьму, а когда мои ноги в конце концов касаются земли, я спотыкаюсь от неожиданности и падаю прямо в чьи-то объятия. Руки поддерживают и обхватывают меня, и, прислоняясь к его плечу, я думаю:

– Рувен…

Но в следующий миг понимаю, что эти руки слишком малы, чтобы принадлежать ему, а голос человека, который обнимает меня, слишком мягок. Мое лицо прижато не к темной мантии, а к пиджаку сшитого на заказ костюма.

Это Араунн обнимает меня и называет по имени.

– Со мной все в порядке, – говорю я, выпрямляясь и заставляя себя встретиться с ним взглядом, но мой голос звучит как-то странно.

Под руку с Араунном я иду обратно к лестнице и ощущаю, какими тяжелыми стали мои кости. Эта тяжесть будто давит и растягивает мои мышцы. Зубы болят, а кожу головы будто что-то колет.

Неужели это колдовство?

Когда мы возвращаемся на верхний ярус святилища, я в изумлении оглядываюсь вокруг. Мне кажется, что сверкающие мозаики на стенах потускнели. Нет. Весь мир изменился, а цвета вокруг поблекли, словно я перешла от масляной живописи к книжной акварели, которую наложили поверх начерченных линий.

Эта мысль так захватывает меня, что внезапно я понимаю, что меня действительно повсюду окружают линии. Едва заметные золотые нити, которые являются границами бытия и вероятности. Очарованная, я поднимаю руку и вижу, как в мерцающем воздухе они обвивают мои обугленные пальцы, а я могу сдвинуть их лишь одним своим прикосновением.

– Не надо, – шепчет мне на ухо Рувен, сжимая мою руку своей холодной рукой.

Внезапно сияющие линии исчезают, и меня охватывает иррациональный прилив ярости.

Как он посмел оторвать меня от этой красоты?

– Ты впервые сталкиваешься с колдовством, – быстро и мягко говорит Рувен. – Такая сила в твоей жизни будет приходить к тебе нечасто, и, поверь мне, взмах твоей руки разрушит это здание, если ты не будешь очень осторожной.

Его собранность и спокойствие выбивают из меня всю злость, и мое сердце начинает колотиться от страха и удивления.

«Я колдунья, – думаю я. – Я украла силу богов и сделала ее своей».

Внезапно я осознаю, что все вокруг пялятся на меня. У Варии такое мрачное лицо, словно она готовится переждать шторм. Премьер-министр сохраняет видимое спокойствие, но его взгляд тоже сосредоточен на мне, а позади всех, озабоченно нахмурив брови и сцепив руки в молитве, рядом с Колдреном, который будто бы защищает ее, стоит Анабекха.

Внезапно я понимаю, что они только что видели, как новая принцесса, спотыкаясь, выходит из внутреннего святилища, без каких-либо объяснений поднимает руку в воздух, а затем смотрит в никуда, будто сумасшедшая.

– Лия? – тихо обращается ко мне Араунн со звенящим в голосе беспокойством.

Наверное, он опасается, не отвергли ли меня боги или не сломили ли они меня снова. Вария, вероятно, уже в этом убеждена, а через мгновение так будут думать и все остальные, если только я не подам им какой-то знак.

Мир вокруг меня все еще вибрирует от бешеной, содержащейся в нем силы. Нет, это моя реликвия вибрирует, а ее сила течет сквозь меня так же легко, как и кровь по моим венам.

«Скажи мне, как сотворить чудо?» – безмолвно прошу я Рувена.

– Колдовство – не чудо, – отвечает он.

«Скажи мне, как подделать чудо, ты, еретический педант! – огрызаюсь я. – Я все равно сделаю это. С тобой или без тебя».

– Ну, если так надо, – громко вздыхает Рувен.

Он прижимает свою холодную ладонь к тыльной стороне моей руки и зарывается подбородком в мои волосы. Дрожь пробегает по моему позвоночнику, потому что мне странно ощущать его прикосновения как холодную тень, ведь в царстве Им-Яры он был живым и теплым.

– Почувствуй ее, – шепчет он. – Найди брешь между переплетенными нитями этого мира. Твоя сила может заполнить эти промежутки, если ты ей позволишь.

У меня перехватывает дыхание от удивления, потому что я действительно чувствую и вижу мерцающую сеть, которая заполняет мир смертных. Ее нити находятся в сверкающем напряжении, а в промежутках между ними… не сила, но возможность ее применить.

– Позволишь ли ты мне, – шепчет Рувен в мои волосы, – помочь тебе?

«Да», – отвечаю я от всего сердца.

Одной рукой Рувен переплетает наши пальцы, а другой скользит ниже и обхватывает ею мою ладонь. Его прикосновение сначала покалывает мою кожу, потом обжигает, а затем… цепь на моей шее тяжелеет. Сквозь слои ткани, из которой состоят мое платье и корсет, я чувствую обжигающую силу, скрытую в медальоне. Каждый нерв в моем теле вспыхивает, подобно этим золотым раскаленным линиям мира, а затем эти нити проносятся сквозь меня, втягиваясь и вплетаясь в мое тело, пока Рувен держит меня в своих надежных и крепких объятиях.

На мгновение мне кажется, что под моей кожей собралось все тепло и мощь солнца, а затем, в какой-то миг, оно исчезает, и, сгорбившись, я задыхаюсь, словно во мне остались только холод и пустота. Но призрачные пальцы Рувена лежат у меня под подбородком, и он пытается заставить меня поднять голову и увидеть проделанную нами работу.

Теперь все кости святых, свисающие с потолка святилища, покрыты сверкающим золотом.

– Узрите силу Мор-Ивы, – выдавливаю я, заставляя себя выпрямиться и обводя взглядом комнату.

Тут я понимаю, что что-то не так. Анабекха улыбается, явно находясь в восторге от созерцания могущества любого бога. Араунн выглядит странно потрясенным, будто не ожидал, что по возвращении я начну творить чудеса, а лицо Варии стало совершенно пустым.

Могут ли они понять, что это было колдовство?

Неожиданно земля под моими ногами начинает дрожать, а в ушах поднимается шум, и я сглатываю внезапно подкатившую к горлу тошноту. В тот же миг Вария вскакивает и поворачивается к стоящему рядом с ней клирику[9] Зумариэла. Она прикладывает руку к морщинистому лбу добродушного старика и говорит:

– Прими святость Зумариэла.

Старик пошатывается от вливающегося в него силы, и из его белой бороды начинают расти красные ленты.

– Ваше святейшество, что происходит… – спрашивает профессор, стоящий к нам ближе всех.

– Примите святость Зумариэла, – провозглашает Вария, взяв его за руку.

Между его пухлыми пальцами появляются красные ленты, и вокруг нас раздаются вздохи и восклицания. Люди отступают, оставляя Варию в центре небольшого, созданного ею круга, а Араунн хватает за руку новопосвященного старика и, поддерживая его, что-то шепчет на ухо.

Я одна остаюсь стоять совершенно неподвижно, словно в шоке приросла к полу.

В том, как Вария наделила святостью этих двух мужчин, нет никакого благоговения, наоборот. Так легкомысленно разбрасываться святым даром кажется почти кощунственным, но Вария никогда не делает ничего легкомысленного. Я уверена в том, что она никогда бы не рискнула оскорбить богов, если бы не сочла это совершенно необходимым.

Но тогда почему?

– Будто королевская семья нуждается в оправданиях, – рычит Рувен.

В тот же миг преподобный Колдрен встает перед Варией.

– Ваше святейшество, вы не можете продолжать святить людей без их на то разрешения.

Вария смотрит на него глазами, похожими на льдинки.

– Зумариэл ждал святых пятьсот лет, – говорит она. – Я не могу больше отказывать ему в такой чести.

Она тяжело дышит, раздувая ноздри, словно только что пробежала дистанцию или… она боится.

Внезапно я замечаю, что премьер-министр, прижимающий к себе Изорейн, наблюдает за происходящим с холодным расчетом в глазах, будто собирается использовать то, что сейчас происходит, против нас. Он расскажет об этом в газетах и устроит скандал, а ведь я решила стать колдуньей, чтобы не допустить нападок на королевскую семью.

Но я не предпринимаю никаких шагов, потому что, поддерживая старого священника, вперед выходит Араунн.

– Теперь честь Зумариэла удовлетворена, – говорит он. – Вы можете почувствовать его радость, не так ли?

– Ваше святейшество, – говорит старый клирик. – Благодарю вас! – Он целует руки Варии, и все вокруг начинают радоваться, будто старец дал им разрешение перестать бояться.

Люди вокруг нас снова создают толпу, и я вижу, как новоиспеченный святой-профессор смеется и демонстрирует всем свои ленточки. Но премьер-министр по-прежнему внимательно наблюдает за нами, и я знаю, что опасность еще не миновала.

* * *

Остаток дня проходит словно в тумане. Сначала звучат речи и проходят церемонии с профессорами университета, затем их хор поет торжественную вечерню святилища, а в конце всего этого мы отправляемся на пир в одну из университетских столовых.

Я знаю, как мне положено себя вести, поэтому улыбаюсь и киваю в нужные моменты, но все, о чем я могу думать, – это внезапное и яростное посвящение Варией тех двух стариков. Я вспоминаю, как люди отшатывались от ее божественной силы, и мне кажется неправильным, что они боятся святости. Но так же неправильно и то, что Вария принудила их к этому.

Почему она так поступила и почему Араунн не остановил ее? Почему Зумариэл позволил ей это?

– Потому что ваши боги – чудовища, – рычит Рувен, прерывая мои размышления. – А святость – это одна из их любимых жестокостей.

Его гнев мне знаком, и, сталкиваясь с ним в очередной раз, я чувствую себя уверенной.

«Именно это ты говорил сам себе во дворце? – спрашиваю я и накалываю на вилку маринованную стручковую фасоль, хотя не чувствую голода. – Это ты говорил себе, пока год за годом в королевстве умирали люди и никто из святых не мог их исцелить?»

Но на самом деле меня мучает другой, намного более страшный вопрос.

Вечером, когда все расходятся по своим комнатам, я отпускаю Джарин и наконец позволяю себе подумать об этом.

Им-Яра знала, что я собираюсь стать колдуньей? Так почему она меня благословила? Это не имеет смысла, ведь она богиня преданности, верности и осознанного выбора. Я думала, что смогу принять ее благословение, только если буду предана какому-нибудь другому мрачному, ужасному делу, но колдовство это не просто грех. Это богохульство. Я не только плюю на богов, но и похищаю их силу. Как может бог простить такое?

– Так вот что тебя беспокоит? – спрашивает Рувен. – Святость твоей богини? Сомневаюсь, что она нуждается в твоей защите или в оправданиях.

– Им-Яра не моя богиня, – бормочу я, подтягивая колени к подбородку.

– Как будто это имеет значение, – рычит он. – Ты поклонялась ей, пока она мучила тебя, словно ребенок, который отрывает ноги у паука. И тебе все равно?

– Конечно, мне не все равно, – отвечаю я, вздрагивая от ярости, накопившейся в его тихом тоне, и поднимаю голову, чтобы встретить его взгляд. – Я всегда хотела, чтобы боги просто любили меня. И я смогу перенести причиненную ими боль, даже если они меня ненавидят. Только…

Единственное, что я не могу принять, это то, что Им-Яра, похоже, не посчитала мое богохульство таким уж греховным.

– Что? – резко смеется Рувен. – Ты не возражаешь против пыток от рук своих богов, но не можешь смириться с тем, что они тебя прощают?

– А тебе-то что? – Подчиняясь безумному всплеску ярости, я вскакиваю. – Я перерезала тебе горло и поклоняюсь богам, которых ты ненавидишь. Разве ты не должен радоваться тому, что эти боги причинили боль мне?

Рувен вздрагивает, сжимая губы, а затем раскрывает их, словно рану на горле.

– Должен, – тихо говорит он. – Но я не радуюсь. Ты слишком хороша для своих богов, и, когда Им-Яра пытала тебя, мне хотелось ее уничтожить.

К моему лицу приливает жар, и я не могу смотреть ему в глаза. Мне хочется вылезти вон из своей кожи, чтобы избежать заботы, которую на самом деле он не хочет проявлять. И все же когда я осознаю, что его забота направлена только на меня, она кажется мне слаще меда.

– Хватит, – говорю я, впиваясь когтями в свои ладони. – Неважно, чего ты хотел. Просто расскажи мне, как я могу использовать колдовство сама, вместо того чтобы позволять колдуну-еретику творить его через меня.

– Хорошо, – соглашается Рувен. – Возьми меня за руку.

Я тянусь к нему, но затем останавливаюсь. Я понимаю, что сегодня, когда я так отчаянно хотела прикоснуться к мерцающей силе колдовства, мне было все равно, что Рувен может управлять этой силой через меня. Я не задумывалась о том, насколько ему доверяю и какие ужасные вещи он может совершить с помощью этой силы.

– Конечно, – смеется Рувен. – Если бы ты была на моем месте, а я на твоем, даже смерть не заставила бы тебя прекратить попытки. На моем месте ты бы убила меня вместе со всей королевской семьей, сравняла бы это святилище с землей и, скорее всего, нашла бы способ убить даже богов.

Я хмурюсь, не в силах понять, смеется он надо мной или хвалит.

– Смерть не сделала тебя меньшим еретиком.

– Нет, – мрачно говорит он, когда улыбка исчезает с его лица. – Но пятисот лет одиночества во дворце было достаточно, чтобы сломить мою преданность. Если то, как я прожил эти годы, можно назвать жизнью.

Я снова вижу в его лице мучительное одиночество, которое заметила при нашей первой встрече. Оно почти заставило меня пожалеть его и опустить руку.

– Как бы я ни ненавидел ваших богов, у меня не осталось сил на мученичество, – вздыхает Рувен. – Я не уверен, что могу воспользоваться твоей силой, даже если попытаюсь. Сегодня утром ты прибыла из царства богов, переполненная новорожденной для себя силой, но теперь я уже не смогу так просто тебя использовать.

Он снова протягивает руку, и мне кажется, что, как бы я ни доверяла ему, он доверяет мне гораздо больше. Если я откажусь от своего обещания и не устрою погребение для его тела, у Рувена больше не останется шанса прийти к своему раю. Если я использую свою новую силу для преследования еретиков, он не сможет меня остановить. Убедить Нин-Анну отвергнуть меня и использовать меня для того, чтобы овладеть моим колдовством, он мог только один раз, больше у него не будет такого шанса.

Я осторожно протягиваю ему руку, и он обхватывает ее своими холодными призрачными пальцами.

– Колдовская сила исходит от твоей реликвии, – говорит Рувен. – Но воспользоваться ты ей можешь только из-за того, что побывала в царстве богов. Теперь ты знаешь, что все, что нас окружает, может разительно отличаться от того, каким ты это видишь.

На мои веки давит странная тяжесть, и я чувствую, как мир вокруг меня оживает. Я вздыхаю, ощущая, как холодная рука Рувена прикасается к моей руке и обжигает кожу, а потом снова вижу золотые нити силы, окружающие мое тело.

– В мире есть порядок, который ты не можешь нарушить. Это подвластно только богам. Но ты можешь призвать все, что существует в естественном порядке, и повелевать этим.

– Что естественного было в том сне, который ты навел на королевский дворец? – спрашиваю я.

– Разве ты не слышала историй? – голос Рувена становится сладким и певучим. – Я пришел во дворец летним днем, в самый дремотный час после полудня, когда солнечный свет одурманивает, словно мед на устах, а каждый вздох звучит как колыбельная.

Я представляю тот давний летний день и сонливость, блуждающую в каждом уголке дворца, которая тянется к векам королевы, сидящей на троне, и к мальчику-посудомойщику, чистящему картошку.

– Жаркий летний полдень это уже половина прошедшего дня, – говорит Рувен. – Я просто взял это время за основу и растянул его. Я стер временные рамки, а в этом и заключается колдовство и его сила. Взять вещь и изменять ее все больше и больше, пока она не станет чем-то совсем иным.

Нас окружает светящаяся сеть силы, а глаза Рувена, когда он смотрит на меня, сверкают. Один серым, другой золотым.

– Но тебе же нравилось это лето? – спрашиваю я, встречаясь с ним взглядом.

– Вряд ли. – Уверенность в его глазах угасает.

– Ты бы не смог рассказывать о нем так, как говоришь сейчас, если бы всем сердцем его не любил. – Я улыбаюсь ему радостно, потому что мой разум наполняют странная искрящаяся уверенность в своих словах и понимание. – Ты бы не смог управлять им и повелевать так, как делал это, если бы не любил. В этом и заключается настоящая хитрость колдовства, не так ли? Когда ты любишь какую-то вещь, ты можешь ее изменить.

Я думаю о травах, которые выращивала в монастырском саду, и о той радости, которую испытывала от каждого нового ростка. Я развожу руки в стороны, касаясь кончиками пальцев золотых нитей силы, и вспоминаю влажный теплый запах только что вспаханной земли.

– Расти! – повелеваю я и сжимаю пальцы в кулаки.

На мгновение в комнате становится тихо и спокойно, а затем я перевожу взгляд на пол. Теперь его покрывает зеленая дымка, сквозь которую пробиваются саженцы. Буквально в следующую секунду саженцы превращаются в полноценные растения. Их листья раскрываются, цветы распускаются. Все травы, за которыми я ухаживала, когда только поселилась в монастыре, – пиретрум и базилик, полынь и окопник, – все они в этой комнате, и их листья тянутся к потолку. Все они созданы с помощью кощунственной колдовской силы, но глядя на них, я не испытываю ничего кроме восторга.

– О, отличная работа. – Рувен переводит взгляд с саженцев на меня. – Ты действительно любила свой монастырский сад, не так ли?

Внезапно в моей памяти всплывает сон, который я видела во время бдения, о том, как я копаюсь в мягкой, влажной земле сада и испытываю восторг оттого, что чьи-то теплые руки обхватывают мои.

К моему абсолютному удивлению, я открываю рот и говорю:

– Однажды я…

Затем замолкаю, чувствуя, как пылает мое лицо. В какой-то момент рассказать Рувену о моем сне казалось мне совершенно естественным, но теперь я думаю лишь о том, как он высмеет меня за это.

– Там я чувствовала себя ближе всего к Нин-Анне, – говорю я вместо того, что хотела. – Я чувствовала себя… могущественной. Потому что представляла, сколько людей я смогу когда-нибудь спасти с помощью этих трав.

– Но вместо этого тебя превратили в оружие, – размышляет Рувен вслух, а затем встречает мой взгляд. – Мне очень жаль. Правда. Твои монахини должны были позволить тебе стать целительницей.

От возмущения по моему телу пробегают искры негодования, ведь я не хочу его жалости.

– В правильных дозах травы могут убивать, – сообщаю я ему. – И я действительно хотела убить тебя.

Неожиданно Рувен смеется, но оттого, как неловко это вышло, его смех кажется мне еще прекраснее.

– Возможно, ты была достойна победить меня.

Наши лица находятся на расстоянии вытянутой руки, и, когда я смотрю на его губы, приоткрытые в улыбке, я тоже приоткрываю свои и наклоняюсь к нему, словно на моих плечах лежит груз, который толкает меня навстречу к Рувену.

Внезапно отрывается входная дверь в мою комнату.

– Мы должны поговорить! – говорит Вария ледяным тоном и прижимается спиной к стене.

Я почти начинаю бормотать какие-то оправдания, но тут вспоминаю, что Вария не видит Рувена и не может знать о моем колдовстве. Поэтому мне удается выровнять свой тон прежде, чем я спрашиваю:

– О чем?

Вария не отвечает, а просто смотрит на ковер трав, растущих на полу.

– Мор-Ива учит меня творить новые чудеса, – объясняю я, ненавидя себя за эту ложь.

Вария поднимает глаза и сурово поджимает губы.

– Возможно, этих чудес слишком много.

– Я все уберу перед тем, как мы уедем, – протестую я.

– Я не это имела в виду, – качает головой Вария, жестом указывая на пол. – Ты не понимаешь?

Я озадаченно смотрю на нее.

– Святилище, – медленно произносит Вария, словно обращаясь к слабоумному ребенку. – Разве ты не почувствовала ничего, когда сотворила свое чудо? Тот момент, когда задрожала земля от пробудившегося гнева Зумариэла.

– Я думала… – Медленным ледяным приливом во мне поднимается ужас. – Я просто почувствовала слабость.

– О боги и святые, – вздыхает Вария. – Все в ваши дни настолько невежественны?

– Монахини… – машинально вздрагиваю я.

– Я не сомневаюсь в том, что они очень любят богов, – взмахивает рукой Вария. – Но они явно не знают истинной святости, которая заключается в следующем: мы чужаки и мерзость в глазах богов.

В моей груди возникает растущее чувство пустоты, и мне по-детски хочется заткнуть уши.

– Королевский дар – это возможность пройти в божественное царство и встретиться с ними, – говорит Вария. – Но боги ненавидят то, чего не признают. Когда королевский дом пробуждает их, чтобы они взглянули на этот мир, они осуждают нас, и только присутствие святых, чья сила соответствует богам, убеждает их не уничтожить его.

– Но… – Я не знаю, как облечь в слова свое возражение, и даже не знаю, что собираюсь сказать.

Это не может быть правдой, ведь боги любят Рунахию. Но все же ни в выражении лица, ни в голосе Варии я не вижу обмана.

– Ты сотворила чудо, священное для Мор-Ивы, – продолжает Вария. – Но то, что не принадлежит Зумариэлу, является для него мерзостью, а ты сделала это еще и в его святилище. Если бы я не сделала святыми этих двух людей, его гнев обрушился бы на весь город. Могли погибнуть тысячи людей.

В моем рту мгновенно пересыхает, и я не могу ничего ей ответить. Глядя на Варию, я вспоминаю, как Рувен обвил мои пальцы своими и использовал силу, куда худшую, чем чудо, которое принадлежит не тому богу.

Я думала, что рискую лишь собственной душой, но вместо этого я едва не погубила всех нас. Я считала, что причисление к лику святых тех двух мужчин против их воли – это грех Варии и бессердечное злоупотребление ею божественным благословением. Но это был мой грех.

Теперь я знаю, что мне нужно делать. Признаться во всем Варии и принять наказание. Устранить опасность, которую несет мое богохульство этому миру.

И все же Им-Яра приняла мою верность, а пробуждение богов и возвращение святых в Рунахию слишком важно. Я не могу допустить, чтобы что-то нарушило королевский поход. Даже наказание, которое я заслужила. Я не могу дать парламенту повод пойти против королевской семьи, особенно когда я знаю, что богов можно задобрить, как Вария сделала это сегодня.

Да простят меня боги, хоть они и не должны этого делать, но я буду продолжать использовать колдовство.

– Прости меня, – тяжело дыша, наконец говорю я, и Вария поднимает брови. – Из любви к богам я перерезала горло человеку, и, конечно, мне жаль, что я могла обидеть их, – язвлю я, но затем делаю медленный вдох и пытаюсь взять свои эмоции под контроль. – Монахини никогда не учили меня этому, но я попытаюсь постичь все, что упустила.

– Просто стараний мало, – фыркает Вария, а затем, кажется, смотрит на ситуацию под другим углом. – Ты говоришь искренне?

– Искренне, – серьезно отвечаю я, несмотря на все свои грехи и тайны. – Пожалуйста, научи меня, как угодить богам.