На следующее утро за завтраком, когда Изорейн начинает строить планы на день, Вария, намазывающая на тост заливного угря, устремляет на меня суровый взгляд. Я знаю, что он означает. Сегодня уже третий день из семи.

Мой желудок скручивает от страха, когда я понимаю, что, вероятно, она уже что-то подозревает, ведь вчера я только и делала, что ходила по магазинам. Но она точно никак не может подозревать меня в богохульной сделке с призраком колдуна-еретика.

– Я бы с удовольствием, Изорейн, – говорю я, поднимая голову. – Но сначала… я думала, что смогу провести утро в медитации, в каком-нибудь тихом месте.

– Конечно, – говорит Араунн, в голосе которого слышится облегчение и теплота. – Я сам все устрою.

Час спустя я стою на коленях в одиночестве в маленькой часовне для медитаций в кафедральном соборе Маранды. Деревянная дверь позади меня заперта на засов, а сквозь щель между дверью и кафельным полом просачиваются тихие звуки соборного хора, распевающего псалмы.

Стена передо мной покрыта огромной фреской. Кричаще яркими цветами на нее нанесены изображения богов, а на полу у их ног горят восемь свечей.

– Ну, – говорю я вслух. – Ты собираешься меня чему-нибудь учить?

Услышав вздох Рувена, я поворачиваюсь и вижу, что он сидит рядом со мной, скрестив ноги.

– Ты готова изучать магию на глазах у всех восьми богов? – спрашивает он.

– Только двое из них не спят, – отвечаю я. – И да, я готова.

– Тогда скажи мне, – говорит Рувен, – кроме того, что твои монахини готовили тебя к тому, чтобы ты перерезала мне горло, они объясняли тебе что-нибудь о королевском даре?

Под моими ребрами вспыхивает боль. Голос Рувена спокоен и невозмутим, но я чувствую, что он будто бы меня обвиняет в чем-то.

– Конечно, учили, – говорю я. – Они учили меня тем же правилам, которые объяснили бы любому.

– И что это за правила? – Он удивленно приподнимает брови.

Произнося вслух знакомые слова, которые слышала от монахинь, я чувствую себя почти голой, но затем успокаивающий ритм песнопений берет верх, и я вспоминаю, каково мне было, когда я впервые услышала их в монастыре. Тогда я считала, что весь мир прост и добр, потому что думала, что смогу вечно угождать богам.

– Почему мое сердце печально? От тоски по богам. Как я могу увидеть их? Если мое служение приглянется одному из них настолько, что он примет мою душу и перенесет ее после моей смерти в божественное царство, я встречусь с ним. Может ли кто-то увидеть богов в своей смертной жизни? Да, те, кого наделили королевским даром и отметили золотым глазом, которые позволяют простому человеку войти в божье царство и выжить.

Я все еще чувствую тоску в своем сердцем, ведь даже греша против богов, я все равно принадлежу им.

Эта мысль придает мне мужества, и я смотрю на Рувена.

– Боги любят тех, кто служит им, а мы служим тем, кого любят боги. Так начался королевский род, и так он должен продолжаться.

– Ну, – говорит Рувен после нескольких минут молчания. – Не все, что ты сказала, было неправильным. – Он улыбается, и я не могу не улыбнуться ему в ответ.

– Не каждое слово должно быть оскорбительным. Так скажи мне, колдун-еретик, какую мудрость можешь поведать мне ты.

– Ах да. Ну, во-первых, между чудесами и колдовством почти нет никакой разницы. – Он перекатывает эти слова между губами, будто ожидает, что они шокируют меня, но это не так, ведь монахини уже давно рассказали мне, что колдуны крадут божественную силу самыми нечестивыми способами.

– Ты думаешь, что боги даруют вам свою силу, – продолжает он. – Но правильнее было бы сказать, что они наделяют вас силой своего царства. В божественном царстве есть сила, способная творить чудеса и в нашем мире. И боги могут наделять ей членов королевской семьи, потому что договоры создают канал между их миром и нашим.

Теперь Рувен больше похож на преподобного Колдрена, чем на монахинь, и, когда я слушаю его, в моем желудке поселяется ужасная неуверенность. Я не хочу, чтобы Колдрен оказался хоть в чем-то прав, и не хочу доверять Рувену, но сейчас у меня нет выбора.

– Какое отношение это имеет к колдовству? – спрашиваю я. – Я уверена, что боги никогда не дарили тебе свою силу добровольно.

– Конечно, нет, – отвечает Рувен. – Маги не общаются с богами. Они проникают в царство богов тайком и проносят туда реликвии, чтобы наполнить их силой того мира. Затем они возвращаются обратно.

– Ты уже был в царстве богов до того, как я привела тебя туда?

Рувен ухмыляется и указывает мне на свой золотой глаз.

– Как ты думаешь, почему монахи выбрали меня?

– Но святилища…

– Не всегда охранялись так хорошо, как на то надеялись набожные люди пятьсот лет назад. Хотя тебя не должно это волновать. Если ты хочешь использовать магию, то должна создать себе реликвию и взять ее с собой в божественное царство. Следующее святилище вполне для этого подойдет.

Святилище, о котором говорит Рувен, принадлежит Зимариэлу, богу любви и войны. Он добрый и щедрый бог, но не менее святой, чем Нин-Анна, которая осудила и чуть не уничтожила меня. Я не могу представить, как можно проскользнуть мимо него, учитывая его бдительность, и украсть что-то из его царства. Но я должна это сделать, если хочу жить и видеть, как наступает конец красной смерти.

«Если Рувен смог это сделать, то ты тоже сможешь», – говорю я себе.

– Как мне сделать реликвию? – спрашиваю я.

– Ой, да ладно тебе, – говорит он. – Не пытайся казаться тупой. Что, по-твоему, я имею в виду, когда говорю слово «реликвия»?

Мне требуется мгновение, чтобы понять, о чем он говорит, и, отшатываясь, я вскакиваю на ноги.

– Ты хочешь, чтобы я осквернила тело святого?

– Честно говоря, – говорит Рувен, – я думал, что ты хорошо разбираешься в языческой теологии. Какой еще предмет в этом мире может обладать силой богов?

– Ты начал говорить мне о реликвиях две минуты назад и уж прости, что я не сразу пришла к самому кощунственному выводу, – огрызаюсь я.

Когда я вошла в эту комнату, я была полна решимости совершить этот грех, но теперь ужас и стыд пробегают по моему телу горячей и холодной рябью. Я вспоминаю единственную драгоценную кость в монастырской часовне и скелеты, висящие в святилище Ир-Ацаха, и с отвращением думаю: «Я не смогу этого сделать».

– А что, если я отправлюсь в божественное царство и принесу что-нибудь оттуда? – в отчаянии спрашиваю я. – Камешек или цветок или…

– Невозможно, – говорит Рувен. – И вовсе не по той причине, по которой ты хочешь это сделать. Маги уже пытались что-то принести оттуда в этот мир, но ни один из них в этом так и не преуспел. И даже если у тебя это получится, то вещь, которую ты принесешь оттуда, останется объектом только божественного царства и не сможет стать каналом силы.

Если подумать, боги действительно изменяли тела святых. Без этого святые не смогли бы творить чудеса. Я вижу логику в словах Рувена, но она вызывает у меня тошноту.

Я просто не уверена, что смогу сделать это. Возможно, мои угрызения совести это глупость, ведь я уже решилась на богохульство, чем и является колдовство. Но я думала, что всего лишь получу силу, которая должна была принадлежать мне, если бы все не пошло так ужасно плохо. А разграбить кости святого и тем самым буквально заставить его заставить со мной мой грех – это просто немыслимо.

И все же я продолжаю думать об этом.

Я смотрю на свои когти и обугленную кожу, бесконечно осыпающуюся с рук. Знак благословения Мор-Ивы превратился в напоминание о том, что я потерпела неудачу.

«Это знак того, что боги подвели тебя».

Я стараюсь не обращать внимания на эти предательские мысли, но мне трудно не чувствовать себя преданной. Мор-Ива заключила со мной договор, пообещав свои чудеса, а после оставила ни с чем, кроме… этих рук.

Я снова смотрю на Рувена, и мое сердце начинает учащенно биться от вспыхнувшей в нем надежды.

– А что насчет меня? – спрашиваю я. – Мое тело было трансформировано силой богов. Почему я не могу стать реликвией?

– Ты имеешь в виду, почему ты не можешь творить чудеса? – сухо спрашивает Рувен. – Не знаю. Я никогда не изучал вашу теологию настолько глубоко.

– Даже если Мор-Ива не будет разговаривать со мной, я все равно… – Я сгибаю свои когтистые пальцы, почти наслаждаясь жжением в тех местах, где трескается обугленная кожа.

– Полагаю, возможно, кто-то другой смог бы использовать твою плоть в качестве реликвии, – пожимает плечами Рувен. – Но использование самой себя в качестве реликвии противоречит природе магии. Реликвия должна быть чем-то, что ты забираешь так же, как крадешь силу в божественном царстве, – качает он головой. – Но, по правде говоря, если у тебя не хватает духа украсть кость святого, то как ты сможешь украсть силу у богов? Неужели ты думаешь, что для тебя уготован святой путь к греху?

– Нет, – жалобно говорю я. – Но я не хочу… не могу… – Я не знаю, как закончить предложение.

– Знаешь, я тоже сопротивлялся этому, – говорит Рувен. – Я проклял себя, чтобы спасти свой народ. Святой отец, известный тебе как Ересиарх[8] Магистериума, запретил колдовство за сто лет до моего рождения, и, когда я прочитал энциклику, я хотел сдаться, – говорит Рувен, устремляя свой темный взгляд в пустоту. – Но меня убедили пожертвовать собственной душой, чтобы стать героем. – Он буквально выплевывает последние слова.

Горечь в его голосе раскалывает меня на части, потому что в этом мы с ним слишком похожи. Оба разгневали богов, которых любили, потому что считали, что кому-то что-то должны. И ни один из нас не может перестать любить тех, кто сподвиг нас на это кощунство.

Я опускаюсь на колени и не задумываясь беру его руки в свои. Они похожи на холодный туман, но я все равно сжимаю их.

– Ты не проклят, – говорю я ему. – И не будешь. Я устрою тебе погребение еретика, помнишь?

– Мое непогребенное тело – не та причина, по которой я боюсь проклятия. – Его смех становится резким. – Но я хочу, чтобы ты скрепила наш договор обещанием. Ты не сможешь его нарушить как то, которое я видел в твоих глазах и руках, когда мы впервые встретились.

Когда мы встретились.

Тогда он пытался спасти меня от судьбы, которую я начинаю постигать только сейчас. Тогда я сидела у него на коленях и, лаская его лицо, перерезала ему горло.

– Прости, – шепчу я и касаюсь его щеки так же, как и тогда, но теперь моего запястья не касается его дыхание. – Мне жаль. Я бы хотела, чтобы все сложилось так, чтобы мне не пришлось убивать тебя.

Когда Рувен поворачивается, чтобы встретиться со мной взглядом, на его губах играет улыбка печальной покорности.

– Ты этого не хочешь, – мягко говорит он. – Ты рада, что тебе удалось совершить по крайней мере одно святое дело для своей богини, прежде чем она тебя отвергла.

Под его пристальным взглядом я чувствую, что Рувен видит меня насквозь. И несмотря на унижение, которому он меня подвергает, я знаю, что он меня понимает.

– Да, – говорю я, и у меня перехватывает дыхание. – Но я действительно сожалею, что причинила тебе боль. Сожалею, что убила.

– Я… – Я встречаю его взгляд и чувствую, что между нами разверзлась чудовищная пропасть. – О чем бы ни говорил мой катехизис, я сожалею, – говорю я надломленным голосом.

– Хм. – Холодные призрачные руки Рувена сжимают мои. – Но ты собираешься учиться у меня? Ты хорошо все обдумала и сможешь украсть реликвию?

На эти вопросы у меня нет ответа.

* * *

Я понятия не имею, что мне делать, и в следующие, возможно, мои последние три дня. Каждый день я хожу в собор и смотрю на скелет, свисающий с потолка святилища. По гладкому круглому отверстию в центре его лба я понимаю, что это святой Томбриэла. Если бы каким-то образом мне удалось украсть хотя бы одну из его костей, то у меня бы была реликвия, и я смогла бы стать колдуньей, чтобы спасти свою жизнь.

Но как?

Не могу же я попросить Араунна помочь мне притащить лестницу, чтобы я могла забраться наверх и осквернить святые мощи? А даже если бы я нашла способ совершить такое преступление, то смогла бы это сделать? Даже чтобы спасти Рунахию от красной смерти, а себя от ножа Варии?

Самое ужасное в том, что Рувен стал относиться ко мне по-доброму. Он все еще подтрунивает надо мной, потчуя ересью, но в тоже время подталкивает проглотить угрызения совести, чтобы украсть реликвию.

– Разве Мор-Ива не богиня правосудия? – спрашивает он. – Тогда вынеси приговор и реши, что несколько костей этих святых принадлежат тебе.

Рувен никогда не упрекает меня моей слабостью и отступничеством. С того первого утра в часовне между нами что-то изменилось. Я не могу забыть, каково было касаться его призрачных рук и сказать вслух правду о том, что я сожалею о его смерти. Возможно, и Рувен не может забыть свое признание в том, что он согрешил против своей веры, так же как и я сейчас грешу против своей. Но какой бы ни была причина, между нами появилась какая-то новая мягкость.

Мы сидим бок о бок, пока я рассказываю о том, чему меня учили монахини, а он в ответ рассказывает мне о колдовстве, но вопрос о том, как я поступлю, так и остается без ответа.

Доброта Рувена давит на меня, словно железный плащ, и обжигает, словно раскаленные угли. Ведь то, что худший из еретиков так добр ко мне, говорит о том, кто я. Если мне нравится его внимание, а по утрам, глядя на призрачные черты его лица и задерживая взгляд на губах, я почти думаю, что хочу…

После обеда Изорейн водит меня по магазинам, не забывая следить за мной как ястреб. Я стараюсь получать удовольствие от процесса, но у меня ничего не получается. Первая портниха смотрела на меня совершенно бесстрастно, но другие вовсе не такие спокойные.

Галантерейщица дрожит, надевая мне на лоб новую шляпу, а сапожник, натягивая ботинок на мою ногу, не может оторвать взгляда от моих рук. Лучший перчаточник города испортил три пары перчаток, пытаясь натянуть их на моих когти, а затем ушел, что-то ворча себе под нос.

Я чувствую себя так, словно я и есть эти перчатки: растянутые, порванные, совершенно не подходящие для выполнения возложенной на меня задачи.

Утром седьмого дня я отправляюсь в медитационую часовню, понимая, что я должна сделать выбор. Найти способ сделать хоть что-то. Ведь это последний день из той недели, которую дала мне Вария. Наверное, я должна хотя бы попытаться в последний раз помолиться Мор-Иве, но все, что я могу заставить себя сделать, – это устало и обиженно смотреть на ее лицо на фреске.

Внезапно кто-то стучит в дверь, и я вскакиваю, чувствуя, как от тревоги мое сердце колотится сильнее.

– Да? – нервно спрашиваю я, оглядываясь.

Дверь распахивается, на пороге появляется Араунн.

– Лия, – говорит он. – Ты…

– Я в порядке, – мгновенно отвечаю я, вскакивая на ноги и натягивая на лицо улыбку. – Просто медитирую.

– О! – восклицает Араунн. – Прости, я не хотел тебя беспокоить. Я просто…

– Ты не побеспокоил, – успокаиваю его я, но потом быстро исправляюсь. – То есть я была глубоко погружена в размышления о великолепии Мор-Ивы, но я рада видеть тебя.

Эти слова рассыпаются в моем рту пеплом и превращаются в червей, а Рувен, все еще сидящий рядом со мной, закатывает глаза и насмешливо вздыхает. Но затем он исчезает, и со мной остается только Араунн. Принц улыбается мне и, сделав шаг вперед, кладет руки на мои плечи.

– Лия, – говорит он. – Со мной тебе не нужно притворяться.

У меня перехватывает дыхание, потому что я думала, что если уж кто раскусит мою ложь и казнит, то это будет Вария.

– Я знаю, что ты не хочешь служить Мор-Иве, – продолжает Араунн. – Никто в здравом уме этого бы не хотел.

Я едва осмеливаюсь дышать, потому что не могу понять, неужели он говорит то, что на самом деле думает.

– Я знаю, что ты хотела служить Нин-Анне, – говорит Араунн. – И это несправедливо, что вместо тебя договор заключил я. Тебе было отказано в этой чести только потому, что ты спасла нас от Рувена. Мне жаль, но я не могу это исправить. – Араунн отпускает руки с моих плеч и берет меня за руки. – Но я хотел бы сделать все, что в моих силах, чтобы тебе стало легче. Пожалуйста, скажи мне, что я могу сделать?

Глядя в его глаза, я мечтаю о том, чтобы мое сердце было таким же добрым и честным, как его.

– Забери меня отсюда, – прошу я. – Хотя бы на час, чтобы я могла не думать обо всем этом.

Так мы оказываемся в одном из парков Маранды и устраиваем пикник. Мы едим заливное из утки, пирожные и пьем вино, наблюдая за тем, как живые утки плавают по озеру.

– Знаешь, – говорит Араунн, – из всего, что я видел во время королевского путешествия, думаю, утки станут моими любимицами. Мне они нравятся даже больше, чем поезда.

– Почему? – спрашиваю я с искренним любопытством, потому что Араунн почти каждый день болтает о чудесах современных поездов.

– Когда я был ребенком, – говорит Араунн, – каждое лето мы проводили в загородном доме. Там был пруд с утками, которых я кормил каждое утро. – Он бросает в озеро корку хлеба, и две утки мгновенно бросаются к угощению. – Сейчас, куда бы мы ни отправились, в Рунахии все изменилось. Появились газовые лампы, канализация и поезда. Это все чудесно, но слишком странно. Места, которые мы сейчас посещаем, не имеют ничего общего с тем, какими я их помню. Они уже совсем не те, но утки… они остались точно такими же.

Его голос мягкий и хриплый, и выпрямляясь, чтобы повернуться и посмотреть на него, я замечаю мрачное выражение на его лице и печаль в глазах. До этого момента я не задумывалась о том, какого это – заснуть однажды и проснуться пятьсот лет спустя. Мне становится стыдно за то, что он потерял целый мир в мгновение ока, а я никогда не пыталась даже представить, что он перенес.

– Прости меня, – шепчу я.

Араунн поворачивается и смотрит на меня, мягко улыбаясь.

– По крайней мере, я познакомился с тобой, – говорит он, и я не знаю, что ответить.

Я лишь наклоняюсь вперед и целую его.

От этого касания губ меня снова охватывает странный трепет. Среди неловкости, возникшей от неумелого соприкосновения наших губ, зубов и языков, я снова чувствую медленно разгорающееся желание. Возможно, мне не суждено стать принцессой и я не могу любить Мор-Иву, но я могу целовать Араунна, наслаждаться этим. Целовать и слышать, как учащается его дыхание, когда он наслаждается мною в ответ.

Внезапно он отстраняется, а затем, глядя мне в глаза, обхватывает своими золотыми руками мое лицо.

– Ты прекрасна, – говорит он. – Никогда не сомневайся в этом. Даже…

Он замолкает, прикусив губу, и между нами повисают невысказанные слова:

«Даже с этими руками».

«Даже если ты убийца», – сказал бы Рувен, но его здесь нет.

Я подношу руку к щеке Араунна, и, несмотря на дрожь, принц не отстраняется. Он готов терпеть мою чудовищную святость, и я глубоко благодарна ему за это.

На мгновение мне становится неважно, как сильно я осквернена и как мало Араунн знает обо мне правды. Он готов обнимать меня своими золотыми руками и выносить мое прикосновение. Он. Человек, которого коснулась Нин-Анна, которого преобразила Нин-Анна.

Внезапно на меня находит ослепляющее озарение.

Вот он ответ, которого я так долго искала. Вот как я могу получить реликвию, не опускаясь до воровства. Я могу стать колдуньей и продолжить жить.

– Араунн, – почти задыхаясь, говорю я, – не подаришь ли ты мне прядь своих волос?

Он удивленно отшатывается и убирает руки от моего лица.

– Что?

– Чтобы положить в медальон, – в отчаянном порыве объясняю я. – В наше время девушки так делают, когда они… – Мое лицо пылает.

– О, в знак симпатии? – удивляется Араунн. – Конечно! – Он достает перочинный нож и тянется рукой к своим локонам.

Два часа спустя я покупаю золотой медальон в форме сердца у одного из лучших ювелиров города, а вечером, оставшись в одиночестве в своей постели, сжимаю его, висящий у меня на шее, и, ухмыляясь в темноту, говорю:

– А теперь расскажи мне, как использовать мою реликвию?

Мгновение я слышу лишь тишину, а затем где-то позади меня раздается голос Рувена.

– Очень умно, вместо умершего святого ты предашь своего принца.

– Я не…

Я не могу опротестовать его слова, потому что действительно предаю Араунна. Он не хотел бы, чтобы я занималась колдовством, но он, его сестра и сами боги не оставили мне выбора.

– По крайней мере, это был подарок, – говорю я Рувену. – Научи меня, как им пользоваться.