После нашего разговора Вария сразу же направляется к премьер-министру, и к тому времени, как мы садимся в дилижанс, у нас уже есть четкий план. Мы решаем пропустить три города, которые планировали посетить, и едем прямо в Маранду, город без святынь, но со множеством фабрик и, по словам Изорейн, со множеством хороших портних.

Почти всю дорогу Изорейн болтает со мной, Варией и даже Араунном о том, какими вещами следует обновить наш гардероб, но я пропускаю ее слова мимо ушей. С каждой милей мою грудь сковывает все больший и больший ужас. Еще одна неделя не сделает меня меньшей лгуньей, а Мор-Иву менее мстительной. Я по-прежнему обречена, но выгадала себе еще семь дней, в течение которых могу не бояться ножа Варии.

– Это худший способ умереть, – беззаботно говорит Рувен, и мне приходится подавить горький смешок, подкативший к горлу.

«Откуда тебе знать? – безмолвно спрашиваю я. – У тебя никогда не было другой смерти».

– Я видел, насколько близка ты была к смерти после того, как тебя заклеймила та богиня, – говорит он, и я никак не ожидала услышать в его словах такую горечь.

Я испуганно поднимаю глаза, но Рувен уже исчез, а место, на котором он сидел, пустует. Теперь я не увижу его до конца дня.

Пока мы едем по лесной дороге, я смотрю на проносящиеся мимо стволы деревьев и представляю, как убегаю, прячась в лесу. Если они не выследят меня с собаками, я, вероятнее всего, умру от голода или отравившись какими-нибудь ягодами. Утешает лишь то, что в таком случае моя смерть не вызовет большого скандала. В газетах будут обсуждать меня, а не обвинять Варию или королеву Имваду.

Мы добираемся до Маранды затемно. Сославшись на головную боль, я отказываюсь от ужина при свечах с богатейшими бизнесменами города и провожу два часа, стоя на коленях у своей кровати в отчаянной молитве. Сначала Мор-Иве, а затем любому другому богу, который согласится меня выслушать. Но мне снова никто не отвечает.

Проснувшись на следующее утро, я чувствую, что мой страх превратился в некое подобие головокружения. Будто накануне я выпила слишком много вина. За завтраком я с удовольствием поглощаю яйца, жареные грибы и кровяную колбасу и, кажется, впервые за целую вечность не беспокоюсь о том, что обо мне подумают. Я смотрю на Анабекху, безмятежно сидящую в своем безукоризненном одеянии, и не испытываю по отношению к ней своих привычных эмоций. Это не имеет значение. Уже ничего не имеет значение. Боги оставили меня, и я собираюсь умереть.

Когда Изорейн спрашивает, не хочу ли я, чтобы она отвела меня к лучшей портнихе в Рунахии, мне безразлично, что Вария настаивает на визите портнихи к нам, ведь именно так положено обращаться с принцессами. Меня не волнует, что Изорейн иностранка и наглая атеистка или что люди в ателье будут пялиться на мои руки. Я никогда не думала, что отчаяние может быть так похоже на свободу.

– Спасибо, – говорю я Изорейн, вежливо улыбаясь. – Я буду очень рада.

Зато я умру в самых красивых платьях. Поначалу все идет в точности так, как я мечтала в детстве, когда слонялась по улицам и с тоской заглядывала в окна ателье. Ателье, в которое нас привела Изорейн, изысканно. Его название выведено позолоченным буквами на огромных стеклянных витринах. И на них же представлены образцы платьев, сшитых из мерцающих каскадов, шелковых оборок и кружев.

Мы заходим внутрь, Изорейн достаточно представиться, и нас мгновенно переводят в отдельную примерочную, а буквально через минуту к нам приходит старшая портниха. Высокая женщина с красивой прической, в розовом платье, ткань которого переливается на фоне ее золотисто-коричневой кожи.

– Что ж, миледи, чем мы можем вам помочь? – говорит она, заходя в примерочную.

– Моей подруге, – говорит Изорейн, – в течение недели нужно создать новый гардероб.

– Ах! – радостно восклицает портниха, поворачиваясь ко мне.

Она не обращает внимания на мои руки, а просто оглядывает меня с ног до головы, будто делает замеры просто на глаз.

– И для каких случаях мы подбираем гардероб?

Для моей казни за богохульство и неудачу.

Я представляю себе ужас, который отразится на лицах всех присутствующих в комнате, если я произнесу эти слова вслух. Я представляю себе изумление на лице Изорейн, Джарин и портнихи, и в моей груди поднимается безумный смех, но я подавляю его так же, как и правду, рвущуюся наружу, и коротко отвечаю:

– Для посещения святынь и… официальных ужинов.

Портниха и Изорейн обмениваются взглядами.

– Она выросла в монастыре, – тактично упоминает Изорейн.

– Ах, вот оно что, – говорит портниха. – Что ж, скоро все поймут, каким позором было так долго вас прятать.

Я молча и неподвижно стою в центре комнаты, словно манекен, пока портниха и Изорейн продолжают обсуждать модные платья, листая дамские журналы и подбирая образцы ткани в тон моей коже.

Пока они листают журналы, я замечаю, что Джарин пытается привлечь мое внимание. Она тихо стоит в углу, сжимая свои руки, и, как только наши взгляды встречаются, спешит вперед.

– Если позволите, миледи, – спрашивает она в вполголоса, – могу я вас попросить об одолжении?

В ее голосе слышится какая-то нервная кротость, которую раньше она не проявляла, даже когда впервые увидела мои когти.

– Конечно, – отвечаю я с любопытством.

– Могу я выйти на несколько минут? – спрашивает Джарин. – Я… я могла бы выполнить еще одно поручение, ведь ближайшие несколько часов вам вряд ли понадобится моя помощь…

Она бросает взгляд на Изорейн и портниху, которые все еще поглощены модными журналами.

– Не понадобится, – соглашаюсь я. – Ступай.

Джарин делает реверанс и выскальзывает через маленькую дверь в глубине комнаты, а я задаюсь вопросом, какое «поручение» могло заставить ее так нервничать?

Возможно, в этом городе у нее есть возлюбленный.

По прошествии некоторого времени я начинаю жалеть, что ни покинула ателье вместе с Джарин. В течение четверти часа не Изорейн, ни портниха даже не смотрят в мою сторону, слишком поглощенные спором о преимуществах различных видов креповых тканей. В примерочной, которая мне казалась очаровательной и уютной, когда мы сюда пришли, становится душно и жарко, и я с тоской смотрю на дверь, которой воспользовалась Джарин.

Если бы я тоже смогла выскользнуть наружу.

А потом я думаю: почему бы и нет?

На меня снова снисходит чувство головокружительной, беспечной свободы, и я решаю, что раз уж я все равно обречена, то могу делать все, что мне заблагорассудится. Что они могут сделать со мной, кроме как убить?

В моей голове проносится образ Изорейн и портнихи, нападающих на меня с ножницами, и я подавляю смешок.

Они не замечают, как я тихо проскальзываю к двери и, осторожно повернув ручку, бесшумно ее открываю. Я бросаю последний взгляд на двух дам, ни одна из которых не поворачивается ко мне, и выхожу за дверь.

По другую сторону двери находится узкий пустой коридор, который заканчивается еще одной дверью, явно предназначенной для доставки товаров. Снаружи висит колокольчик, который позвякивает, когда я открываю дверь, но поскольку за мной никто не наблюдает, я бесстрашно выхожу на улицу.

Солнечный свет слепит глаза, а порыв холодного ветра обжигает лицо, но я жадно вдыхаю его, не обращая внимания на грязный металлический привкус. Пусть моя свобода продлится не более пяти минут, но она великолепна.

Правда, место, где я оказалась, не столь прекрасно. Я стою в центре грязного переулка, идущего позади ряда сверкающих магазинов. На другой стороне находятся здания, похожие на многоквартирные дома, и стена, за которой, должно быть, скрывается какой-то сад. Сквозь петли железных ворот я вижу, что он зарос травой и розовыми кустами.

Заинтересовавшись садом, я подхожу ближе, и у меня перехватывает дыхание, когда я понимаю, что это кладбище. Я не могу не заметить стоящие рядом друг с другом каменные плиты, исписанные именами. Раньше я никогда не видела подобного, но слышала, как монахини обсуждают эти места приглушенным, полным ужаса шепотом.

Здесь, в Рунахии, мы сжигаем тела наших умерших и развеиваем их пепел, освобождая души от бренного мира, чтобы они устремились к богам. В старые времена кости святых варили, скребли и чистили, чтобы их можно было хранить в святилищах и часовнях, но еретики, которые чтят Магистериум… хоронят своих мертвецов, закапывая их тела в землю, чтобы они там гнили.

Поскольку ворота оказываются незаперты, они легко распахиваются от прикосновения моей руки, и я выхожу на небольшую грунтовую дорожку, петляющую среди травы.

По моему позвоночнику пробегает одновременно ужасная и восхитительная дрожь, потому что я осознаю, что под моими ногами в земле лежат кости.

Внезапно я вспоминаю скелет, который нашла в зарослях терновника, но в этом месте еретическая власть припрятала намного больше скелетов.

Я чувствую, как ветерок касается моей шеи и шелестит бутонами розовых кустов. В этом месте царит покой, которого я не чувствовала в терновнике.

– Потому что это святое место, – говорит Рувен. – А мой терновник был в лучшем случае необходимым проклятием.

Оглянувшись, я вижу, что он стоит прямо за воротами, железные узоры которых закрывают часть его лица.

В стене, которую мы воздвигли между нами, есть что-то настолько неправильное, что я делаю шаг назад по направлению к Рувену, но затем останавливаю себя, потому что вижу в его глазах тоску.

– Почему бы тебе не войти? – Мой голос настолько тих, что поднимающийся ветер заглушает слова шелестом листьев, но я знаю, что Рувен все равно меня услышал.

Он кривит губы в горькой усмешке и, когда ветер снова стихает, говорит:

– Я работал над этим проклятием каждый день в течение пятисот лет и умер, все еще питаясь его жалкой силой. А теперь мое тело висит непогребенным и оскверненным во дворе твоего языческого дворца.

При этих словах я содрогаюсь. Несмотря на то что королева подвесила его труп, что было традиционным наказанием для предателей, я не была этому свидетелем. Королева была в ярости оттого, что остатки его колдовства все еще сохраняли тело Рувена от гниения так же, как он сохранял летний полдень во дворце на протяжении пятисот лет.

Но, похоже, Рувен не чувствует своего триумфа, и в его голосе звучит лишь страдание, смешанное со злобой:

– Как я могу осквернить такое святое место, как это?

– Ты вошел в царство богов, – говорю я. – Не понимаю, почему ты не можешь ступить на простое кладбище? – Но вместо ответа он молча смотрит на меня. – Что ж, если хочешь, оставайся там. – Я отворачиваюсь, продолжая шагать по тропинке.

Через мгновение я оглядываюсь, но Рувен уже исчез. Возможно, он остался стоять у ворот либо стал невидимым, чтобы я не догадалась, что он потащился за мной.

Неважно, что в его глазах отражается отчаянная тоска. Он – колдун-еретик, а я… а я ничем его не лучше.

Это мысль не покидает мою голову, пока я иду через кладбище.

По мере того, как я продвигаюсь вглубь кладбища, надгробий становится больше, и плиты с одним именем сменяют семейные могилы и большие камни в форме гробов, на которых выбиты целые списки имен.

А затем я вижу девушку.

На мгновение мне кажется, что это всего лишь статуя, настолько она неподвижна. Девушка стоит на коленях перед огромным надгробием и, наклонившись вперед, касается его лбом. Ее руки сложены в молитвенном жесте, а между пальцев свисают четки.

Буквально через несколько секунд она поднимает голову и видит меня.

Это Джарин.

Глупо моргая, я молча смотрю на нее, освещенную ярким дневным светом, будто предателем. Почему из всех людей именно Джарин оказалась последовательницей Магистериума? Ведь она казалась мне такой добропорядочной.

Уже много раз я встречала еретиков. Некоторые из них были похожи на господина Ахарина – достаточно успешные люди, у которых хватало денег, чтобы вносить штрафы за непосещение часовен, но большинство были бедными оборванцами и фабричными рабочими, которые бежали в свои убогие церквушки, будто их извращенный измученный бог мог спасти их от долгов.

Но я никогда не разговаривала ни с кем из еретиков, кроме Рувена, и никогда не позволяла им заплетать мне волосы и одевать к ужину, как Джарин.

Пока я думаю об этом, девушка вскакивает на ноги.

– Ваше святейшество! – восклицает она, стараясь не встречаться со мной взглядом. – Что вы здесь… должно быть, они ищут вас.

– Не ищут, – автоматически протестую я.

– Конечно же, они уже заметили ваше отсутствие. – Она делает шаг вперед и хватает меня за руку, сжимая ее чуть выше локтя. – Ваше святейшество, вы хоть представляете, какие неприятности могут возникнуть из-за вашего присутствия здесь?

«Наверное, тебе известно об этом гораздо больше», – думаю я, но говорю:

– Что ты…

Рука Джарин сжимается на моем локте подобно тискам.

– Позже, – говорит она, ведя меня обратно через кладбище к воротам. – Я отвечу на любой ваш вопрос сегодня вечером.

* * *

Джарин оказалась права в двух вещах. После моего ухода меня быстро хватились, и теперь у меня неприятности.

Сначала Изорейн, пребывающая в гневе, чего раньше я за ней не замечала, со скоростью сто слов в минуту рассказывает мне о том, как она волновалась и сколько ужасных вещей могло со мной случиться. В конце концов она успокаивается, но все оставшееся время, которое мы проводим в ателье, неустанно втягивает меня в процесс заказа платьев. Она интересуется моим мнением о каждом шве и клочке кружева, поэтому у меня нет ни одной свободной минуты подумать о том, что я только что узнала.

Но вечером, когда я наконец возвращаюсь в свою комнату, чтобы подготовиться ко сну, Джарин уже ждет меня. Она стоит у туалетного столика со сцепленными пальцами рук и губами, сжатыми в тонкую линию.

– Если вы сохраните мой секрет, я сохраню любой ваш, – говорит она, как только за мной закрывается дверь. – Я не скажу ни слова моей хозяйке, сколько бы она мне ни заплатила.

Не ожидав, что разговор начнется именно так, я осторожно спрашиваю:

– Изорейн наняла тебя, чтобы шпионить за мной?

– Эта дама поклоняется своему мужу, будто богу, которых нет в Зиморе. – Джарин закатывает глаза. – Конечно, ей нужна была служанка, которая предупредила бы ее, если бы вы собрались плести против него заговор. Чему вас учили в монастыре?

Она поджимает губы, будто жалеет о своих словах, но обратно их уже не взять, а я чувствую себя дурой из-за того, что не догадалась об этом раньше.

И все же какое это имеет значение? Вария перережет мне горло через неделю, и тогда уже будет неважно, сколько сплетен соберет обо мне Изорейн.

– Почему ты ходила на кладбище? – спрашиваю я, и Джарин вздергивает подбородок.

– Потому что я еретичка, – с горечью признается она. – Но вы достаточно умны, чтобы понять это.

– Да, но почему ты отправилась туда именно сегодня? – качаю я головой.

Ни одна дама из высшего общества не стала бы нанимать в служанки еретичку или даже атеистку иностранного происхождения. Джарин, должно быть, годами отчаянно старалась сохранить свою тайну, ведь каждый раз, когда преподобный Колдрен проводит службу в часовне в честь королевского путешествия, она вместе с нами поет там гимны Джуни-Акхе и Томбриэлу.

Тогда зачем ей рисковать сейчас?

– Потому что вся моя семья находится под тем камнем, – тихо говорит она, опустив плечи. – Мои папа, мама и младшая сестренка. Прошло шесть лет с тех пор, как я уехала отсюда, и не знала, когда мне еще выпадет шанс преклонить колени над их костями и помолиться за них.

Шесть лет. Она была ненамного старше меня, когда потеряла семью.

Я чувствую, как мою грудь разрывает странная смесь жалости и негодования. Несправедливо, что ложный, извращенный бог Джарин может утешить ее в годовщину смерти ее семьи так, как Нин-Анна никогда не утешала меня.

– Это просто кости, – говорю я. – Если только бог-еретик не оставляет души своих последователей гнить в холодной, сырой земле.

– Нет, – яростно отвечает Джарин, выпячивая подбородок. – Он умер для того, чтобы найти наши души даже в самых темных могилах.

«Если бог может умереть, то это не бог!» — хочется зарычать мне, но вместо этого я говорю:

– И ты думаешь, он придет и найдет тебя после того, как ты провела годы в отрицании?

– Я грешница, – говорит Джарин. – Но никогда не была неверующей. Он по-прежнему мой бог и, возможно, накажет меня за это, но точно не забудет.

Только когда мое сердце начинает колотиться от ревности и ярости, я понимаю, что сделала два шага по направлению к Джарин. Мне хочется вырезать из Джарин веру в ее бога ножом и растоптать под своими ногами. Я хочу заставить ее признать, что слепая вера – попросту глупость.

«О-о-о, – думаю я. – О нет. Должно быть, то же самое чувствует Рувен».

И как бы низко я ни пала, я могу противостоять ему в этом.

– Я никому не расскажу о тебе, – говорю я, встречаясь взглядом с Джарин. – В этом королевском путешествии уже есть атеист, земоринец и викарий, повсюду следующий за ним. А значит, найдется место и еретику.

Джарин какое-то время просто смотрит на меня, а затем ее губы изгибаются в улыбке.

– И в завершении всего с нами святая, проявляющая милосердие к еретикам.

– Тебя никогда не учили простейшим правилам, не так ли? – смеюсь я. – Я была бы святой, если б меня призвал бог, а я просто заключила сделку с одним из них.

И тут же эту сделку нарушила.

Я могу сколько угодно винить во всем Мор-Иву, но в то утро в Ир-Ацахе я врала и богохульствовала, чтобы спасти свою жизнь. Я нарушила наш договор первой и заслуживаю, чтобы она отреклась от меня.

Размышляю над этой мыслью все время, пока Джарин расчесывает мои волосы и переодевает меня в ночную одежду. Но свернувшись калачиком и лежа под одеялом, я начинаю смотреть на все эти вещи под другим углом.

Я уже безвозвратно и непростительно предала Мор-Иву и никогда не смогу стать такой принцессой, какой хочет меня видеть королевская семья. Я никогда не смогу стать такой, какой хотят меня видеть боги. Так что, возможно, мне не стоит даже пытаться?

Сейчас мое единственное стремление – помочь королевскому путешествию завершиться успешно. В Рунахии должны снова появиться святые, которые положат конец красной смерти, независимо от того, на какой обман мне придется для этого пойти. Даже если на моей коже снова расцветет знак божественного осуждения, не все ли равно? Моя судьба ничтожна по сравнению с будущим всей Рунахии.

Не только Джарин может любить бога, даже зная, что он накажет ее.

Стоит мне подумать об этом, как ответ приходит в мою голову сам по себе. Я смогу выжить, только если научусь подделывать чудеса. Но в мире существует лишь одна способная на это сила, и я знаю лишь одного человека, который может научить меня пользоваться ею.

Но если я попрошу Рувена помочь мне, он рассмеется мне в лицо.

Однако мой разговор с Джарин всколыхнул старые воспоминания. Я вспомнила, как матушка Уна рассказывала мне об убеждениях священников Магистериума. Они верят, что их похоронная церемония дает покой душам умерших, поэтому последователи этого движения отчаянно стараются умереть так, чтобы эти церемонии были над ними произведены.

У Рувена не было ни похорон, ни погребения. Королева Имвада решила непреклонно следовать старой традиции, согласно которой тела предателей должны быть повешены, чтобы гнить и пойти на корм воронам. Когда парламент запротестовал против повешенья тела Рувена на парадных воротах дворца, единственным компромиссом с ее стороны было перенести его тело во дворцовый двор.

Вспомнив опустошенность, которую я видела в глазах Рувена этим утром, я сажусь на кровати.

– Рувен? – тихонько зову я.

Даже в полумраке комнаты я вижу, как ярко светится золотистая радужка его глаза.

– Что?

– Разве ты не знаешь? – спрашиваю я.

– Вообще-то мне не доставляет удовольствие выслушивать все пустопорожние набожные идеи, которые проносятся в твоей голове. Я могу просто игнорировать твои мысли.

Я встаю с кровати и касаюсь босыми ногами холодного пола. Несмотря на дрожь, пробегающую по моей спине, голос звучит ровно, когда я спрашиваю:

– Тогда скажи мне, что было бы, если бы ты мог изменить свою судьбу?

Рувен фыркает.

Несмотря на кромешную тьму, царящую в комнате, из щели в закрытых ставнях на его лицо все равно падает слабый свет.

– Даже если бы ты могла вернуть меня к жизни, ты бы этого не сделала.

– Никогда, – соглашаюсь я, делая шаг навстречу к нему. – Но за определенную цену я могу дать тебе кое-что другое.

Теперь нас разделяет едва ли расстояние вытянутой руки, и, несмотря на холод, мне кажется, что моя кожа под ночной рубашкой горит. Мое сердце колотится, а по телу пробегает волна вины и любопытства, ведь я собираюсь сделать что-то вопиюще неправильное. Буквально через секунду я понимаю, что уже не смогу повернуть назад. С уверенностью, острой, как нож, которым я перерезала глотку Рувена, я знаю, что не отступлю.

– Что ты имеешь в виду? – Рувен прижимается спиной к стене, словно ему становится не по себе или он старается избежать моего прикосновения.

«О Нин-Анна, прости меня», – думаю я, но не раскаиваюсь.

Я поднимаю руку, чтобы коснуться щеки Рувена, но чувствую ладонью не тепло человеческой кожи, а лишь холод. Рувен со свистом выдыхает, широко раскрыв глаза, и на мгновение кажется совсем юным. Просто мальчик, который провел один час в качестве оружия и пятьсот лет в ужасном одиночестве.

– Когда мы вернемся в столицу, – говорю я сладким и соблазнительным, словно мед, голосом, – я смогу выкрасть твое тело и отнести его к еретикам для надлежащего погребения. Ты сможешь получить ту часть рая, которую тебе обещали твои монахи.

Я вижу, как дрожат его губы, когда он делает вдох, а затем мрачно спрашивает:

– И какова цена?

– Научи меня колдовству, – озвучиваю ее я. – Научи меня, как с его помощью творить чудеса, чтобы королевская семья поверила, что я достойная принцесса, и оставила меня в живых.

Какое-то время Рувен смотрит на меня, а затем смеется.

– Значит, это и есть та причина, по которой ты отбросишь свою поцелованную богом святость?

Мой живот пронзает чувство вины, но я гордо поднимаю подбородок и встречаю его взгляд.

– Да, – отвечаю я. – Чтобы добиться успеха в этом походе, покончить с чумой и увидеть Рунахию, наполненную святыми, я совершу любой грех. Именно из-за этого я села к тебе на колени и перерезала горло.

– О, хорошо сказано, – улыбается Рувен и накрывает своими холодными руками мои.

Их пожатие – не более чем холодное дуновение ветра, и все же я не сопротивляюсь, когда он сводит мои руки вместе. Я чувствую, что мои кости плавятся словно воск, из которого он может вылепить все, что пожелает. Я уже дала ему разрешение переделать мою душу и сделать из меня нечто богохульное и проклятое, подобное ему. Поэтому нет смысла сопротивляться.

И все же я придаю своему голосу твердость и вызывающе смотрю на Рувена снизу вверх.

– Итак, мы заключим сделку?

– Да, моя маленькая отступница, – выдыхает он. – Заключим.