Я солгала о Мор-Иве, чтобы спасти свою жизнь.

Сейчас я заслуживаю клейма осуждения больше, чем когда оно действительно было на моей коже.

Пока наш дилижанс катится прочь от Ир-Ацахи, я говорю себе, что все мои грехи и ложь окупятся, если я доживу до момента, когда наша страна вновь наполнится святыми. Даже если я не делаю святых для Нин-Анны, а всего лишь не мешаю королевскому путешествию. Конечно, этого будет мне тоже достаточно.

На самом деле мне трудно смириться с тем, что я бесполезна. Каждый день мы останавливаемся в каком-нибудь городе или деревне, где Араунн творит чудеса. Он создает святых и исцеляет болезни, кладет руки на живот бесплодной женщины и говорит ей, что она забеременеет в течение недели, берет за руку парализованного человека и делает так, чтобы он снова смог ходить.

А я… просто смотрю на это и продолжаю лгать.

Никто не просит меня о чудесах, потому что никто не хочет умирать, но каждый раз, когда нас приветствует городской совет или деревенские вожди, я продолжаю улыбаться, поднимать руки и обещать им даровать благословение Мор-Ивы.

Я чувствую себя настолько жалкой и фальшивой, что могу в любой момент разрыдаться, но что мне остается делать?

С того первого утра в Ир-Ацахе ничего не изменилось. Если бы Вария решилась убить меня, это вызвало бы ужасный скандал, а я и так уже достаточно испортила впечатление от королевских успехов своей неспособностью поговорить с Мор-Ивой и не могу дать врагам королевской семьи другой повод захватить власть. Конечно, лучше подождать и исповедаться в своих грехах королеве, когда я вернусь во дворец. Ведь там никто не заметит, если я исчезну. Но я стараюсь не думать об этой неизбежной расплате, потому что все еще очень боюсь умереть.

Каждую ночь я часами стою на коленях у своей кровати, молясь Мор-Иве, но, что бы я ни говорила и как отчаянно бы ее ни восхваляла, она не отвечает. Я совсем не чувствую ее присутствия и не могу использовать ее силу.

– Очевидно, ее не интересуют молитвы, – на четвертую ночь наконец резюмирует Рувен. – Может быть, она хочет, чтобы ты сначала ради нее кого-нибудь убила?

– Я уже это сделала, – огрызаюсь я, дрожа.

Холодный ночной воздух пробирает меня до костей, но я продолжаю стоять на коленях у своей кровати, не готовая сдаться. Мне до сих пор снятся кошмары о том, как я убиваю Рувена. Я чувствую запах его крови, вижу ужасную рану на его шее, ощущаю его дыхание на своем запястье и слышу ужасный звук, с которым он захлебывается собственной кровью.

– И она уже говорила с тобой, – замечает Рувен, слабо улыбаясь. – Возможно, у нее такой тариф? Один разговор на одну смерть, без исключений?

– Это отвратительно, – говорю я. – И богохульно. Такое может вообразить только еретик.

– Да неужели? – Он наклоняет голову. – А что еще свято для Мор-Ивы, кроме убийства?

Ответ приходит ко мне сию же секунду, тяжелым грузом ложась на сердце.

– Осуждение, – шепчу я.

Я солгала о Мор-Иве, утверждая, что говорю от ее имени. Неудивительно, что она сочла меня недостойной быть услышанной.

Но почему она не услышала меня раньше?

Эта мысль преследует меня, когда я наконец сдаюсь и забираюсь в постель, предпочитая дрожать под одеялом и плакать в подушку.

Почему Мор-Ива не ответила мне до того, как я солгала? Когда я еще заслуживала ее внимание и нуждалась в ней? Неужели она знала, что я стану лживой трусихой, и заранее отказалась от меня? Что это за справедливость такая?

В очередной раз, так и не найдя ответы, я засыпаю со слезами на лице, от которых на моей коже появляется зуд.

На следующее утро, когда Джарин расчесывает мои волосы, а я пытаюсь не дрожать от ее прикосновений к моей шее, в комнату вбегает Вария. Я вижу гнев на ее лице, но, поскольку это обычное выражение ее лица, надеюсь, что она здесь только для того, чтобы пожаловаться на премьер-министра, и мой секрет все еще секрет.

Я поворачиваюсь к ней лицом, и в этот момент в комнату вслед за сестрой входит Араунн. На его лице застыло сожаление, и он избегает моего взгляда.

«Они знают», – мрачно думаю я.

– Нам нужно поговорить! – объявляет Вария.

– Ты можешь идти, – киваю я Джарин, а мой желудок скручивает тошнота.

Когда за девушкой закрывается дверь, я набираюсь храбрости для своей последней лжи.

– В чем дело? – спрашиваю я, поднимая подбородок.

– Что с тобой не так? – резко спрашивает Вария.

– Ничего. А что случилось? – Несмотря на то что мое сердце вот-вот раздробит ребра, мой голос тверд.

– Я не глупа, – говорит Вария. – И Араунн тоже, хотя по нему этого…

– Вария! – перебивает ее Араунн.

– А что? Ты же знаешь, что это правда, так же как и то, что она не может говорить с Мор-Ивой.

Раньше я думала, что боюсь, потому что знаю, что рано или поздно мой секрет раскроют, но, когда я слышу, как Вария произносит эти слова вслух, у меня возникает такое чувство, будто пол уходит из-под моих ног, и я падаю в бурлящие волны бесконечно ледяного океана страха.

– Я могу, – тупо и бездумно протестую я. – Могу.

– Конечно, можешь, – говорит Араунн, улыбаясь мне, а затем поворачивается к сестре, которая в ответ только фыркает. – Разве я не говорил тебе, что она может? Разве ты не видела ее руки? Ведь очевидно, что она заключила договор с Мор-Ивой…

– И что? – спрашивает Вария. – Какое это имеет значение, если она не может творить чудеса и создавать святых?

Наступает короткое ужасное молчание.

– Конечно, сейчас я не могу творить чудеса, – говорю я. – Здесь некого убивать.

– Всегда есть тот, кого можно убить, – говорит Вария. – А как же та деревня, в которой случилось нашествие мышей? Жители не просили тебя убивать их, потому что никто не осмелился бы попросить о подобном того, кто служит Мор-Иве. Но это было вполне в твоих силах или, по крайней мере, должно было быть.

Я не могу ей ответить и пытаюсь придумать очередную ложь, но на ум мне не приходит ничего подходящего.

– Дурочка, мы пытаемся тебе помочь, – раздраженно вздыхает Вария. – Араунн не сможет тебя убить, и я бы предпочла этого не делать. Разве не лучше просто рассказать нам обо всем, чтобы мы помогли тебе выжить. Или ты собираешься ждать, пока мы вернемся в столицу, и обо всем станет известно нашей матери? – говорит она, и некоторое время я ошарашенно на нее пялюсь.

Мне и в голову не приходило, что из всех людей именно Вария захочет мне помочь. Или это просто утешительная ложь, чтобы выудить из меня правду?

– Лия. – Араунн внезапно опускается передо мной на колени и, не дрогнув, берет за руки. – Я знаю, что в ту ночь Мор-Ива говорила с тобой. Я уверен, что тогда ты была готова создавать святых. Пожалуйста, расскажи нам, что пошло не так, чтобы мы могли помочь тебе.

Позади него Вария кивает в знак согласия, и внезапно все вокруг кажется мне очень холодным и далеким. Я пытаюсь думать очень быстро, потому что убеждаюсь в двух вещах. Первая – Араунн действительно хочет помочь мне. Вторая – никто из них пока не знает, что я солгала в Ир-Ацахе, а значит, я все еще не могу им доверять.

Если я умру, Рувен победит. Если Вария убьет меня, то королевское путешествие закончится, и я никогда не увижу, как кто-то излечился от красной смерти. Даже если я сама не могу заниматься исцелением, я все равно хочу быть свидетельницей того, как кто-то, кого ждала смерть, как и мою семью, встанет и будет жить.

Разве этих причин недостаточно для лжи? Пусть даже я не права, но мое тело трепещет от горячего постыдного осознания того, что я все равно солгу. И дрожащим голосом, который мне не нужно подделывать, я говорю Араунну:

– Просто я так напугана. В то утро в Ир-Ацахе мне казалось, что принадлежать Мор-Иве это просто, но с тех пор мне все время кажется, что если я коснусь кого-либо ее силой, то он умрет.

– Да, это большая проблема для того, кто был достаточно глуп и заключил сделку с Мор-Ивой, – соглашается Вария, но Араунн бросает на нее через плечо предупреждающий взгляд.

– Вария! – восклицает он.

Прежде чем они успевают мне возразить, я быстро продолжаю:

– Куда бы мы ни пошли, когда бы меня ни просили использовать силу Мор-Ивы, там всегда собирается огромная толпа с маленькими детьми и стариками. Я не могу допустить несчастного случая, просто не могу! Но… если бы мы ненадолго могли остаться в каком-нибудь уединенном месте, где я хотя бы неделю потренировалась в тишине… – Ложь становится кислой на вкус, и с надеждой я опускаю глаза.

– Вполне справедливо, – кивает Вария, когда мы снова встречаемся взглядами, и по моему телу разливается облегчение. – Я все равно собиралась заказать нам новую одежду, чтобы у этих низкорожденных лордов и леди было меньше поводов общаться с нами как с детьми. Мы могли бы остановиться в следующем городе, – предлагает она, но затем ее взгляд снова становится безжалостным. – Одна неделя! Этого времени достаточно, чтобы ты перестала бояться своей богини?

– Более чем достаточно, – с нетерпением говорит Араунн. – Не так ли, Лия?

Конечно, одной недели недостаточно, чтобы заставить мою богиню обратить на меня свое внимание, но лучше выбрать неделю, чем умереть сегодня.

– Конечно, – говорю я, улыбаясь. – Спасибо! Спасибо вам обоим.

– Ты обещаешь, что обратишься ко мне, если тебе понадобится помощь? – спрашивает Араунн, поднимаясь на ноги.

– Обещаю! – лгу я.

Прежде чем выйти из комнаты Араунн целует меня в лоб, но Вария остается стоять на месте. Через несколько мгновений, когда я понимаю, что она не собирается следовать за своим братом, я спрашиваю:

– Что?

– Не думай, что я тебе поверила, – говорит Вария. – Просто Араунн… всегда любил собак.

– Что? – непонимающе переспрашиваю я.

– Не просто собак, – продолжает Вария. – А бездомных бродячих дворняг. Ему нравились самые жалкие и побитые собаки, потому что он верил, что сможет вылечить каждую из них своей любовью… и почти всегда у него это получалось. Но однажды, когда ему было четырнадцать, он пришел домой с полуживой собакой на руках. Она истекала кровью, и на ее теле нашли пять страшных ран. Араунн купил ее у человека, который натравил на нее своих более крупных гончих.

Я все еще не могу понять, зачем она рассказывает мне эту историю, но верю ей, потому что знаю, что именно так бы он и поступил.

– Араунн выхаживал эту собаку и вернул ее практически с того света, – говорит Вария. – Он клялся, что собака полюбила его и стала доброй, но она рычала и огрызалась на всех, кто к ней приближался. Трижды она кусала мужчин, которые работали в питомнике, но Араунн уговаривал их забыть об этом. И вот однажды, хотя я до сих пор не знаю, что именно тогда произошло, потому что он не хочет говорить об этом, собака растерзала его практически до смерти. К тому времени, как стражники оттащили от Араунна эту тварь и убили ее, он уже истекал кровью, – горько смеется Вария. – Святая Нин-Анны умерла, исцеляя его. Как тебе такое божественное провидение? Наверное, это единственная причина, по которой он сейчас может пользоваться своими руками для исцеления других, и вероятно, по которой до сих пор жив.

Я пытаюсь представить себе Араунна, с его добротой и верой, преданным и обиженным, но не могу.

– Я даю тебе неделю, – говорит Вария после нескольких секунд молчания. – Если он сможет, то я позволю Араунну спасти тебя и постараюсь помочь, но, когда кто-то заключает сделку с Мор-Ивой, это редко заканчивается хорошо. Я просто не позволю тебе стать его дворняжкой.

– Я не сделаю ему ничего плохого! – пытаюсь заверить ее я, но Вария уже направляется прочь из комнаты, а мои слова повисают в увеличивающейся между нами пропасти.

Дверь закрывается, и я остаюсь наедине с Рувеном, который улыбается мне, прислонившись к стене.

– Ты не можешь отрицать, – говорит он, – что это способ назвать тебя «сукой».

Мои руки дрожат, и я сжимаю их в кулаки, наслаждаясь болью, которую причиняют когти, впиваясь в ладони.

– Ну конечно, она тебе понравилась.

– О, она такое же чудовище, как и вы все. Я просто восхищаюсь ее коготками.

Ненавижу его!

Я ненавижу Рувена за то, что он думает, что в этом бардаке есть что-то смешное. И за то, что разрушил мою жизнь. Несмотря на то что я убила его, он каким-то образом все еще одерживает надо мною вверх.

Ненавижу и Араунна за то, что он поцеловал меня, а сам не сможет помешать своей семье убить меня. Ненавижу Варию за то, что она намного сильнее меня, и за то, что она прекрасно осознает, какая я неудачница.

Но больше всего я ненавижу себя. Я стала похожа на жалкую бешеную собаку из рассказа Варии. От отчаяния она была готова пойти на любое зло, лишь бы спасти свою жизнь.

– Даже сейчас? – спрашивает Рувен, качая головой. – Ты все еще ненавидишь всех, кроме богов, которые тебя уничтожили?

Я опускаю взгляд на свои руки. На обугленную, шелушащуюся кожу, которая не перестает чесаться, на острые, как иглы, когти, которые отрастают за ночь, даже если я подстригаю их днем. Я вспоминаю спокойствие Нин-Анны в тот момент, когда она заклеймила меня знаком осуждения, и удушающее молчание Мор-Ивы, которое длится после нашей встречи.

Я помню, как впервые взглянула на картину с изображением Нин-Анны и почувствовала, что теперь я не одна. Помню, когда впервые запела псалтырь с монахинями и почувствовала, что плыву по реке торжественного прославления. А потом я впервые увидела, как пациентка, которую я помогала выхаживать, выходит из больницы исцеленной.

– Нет, – говорю я, снова поднимая глаза на Рувена. – Я не ненавижу богов. Я люблю их, и это единственное, чего ты никогда не сможешь у меня отнять.