Даже поздней ночью в святилище Ир-Ацаха все еще горит свет. Я вхожу и попадаю на праздник, еще более грандиозный, чем тот, который только что покинула. Перед каждым изображением Нин-Анны и ее святых стоят свечи и цветы. Воздух наполнен шепотом молитв и гимнов. Люди толпятся, чтобы поприветствовать богиню, которая наконец-то может их услышать и ответить. По меньшей мере дюжина человек была принесена сюда на носилках, и на каждом лице светится надежда.

«Это все благодаря мне, – думаю я, останавливаясь прямо перед дверью. – Я сделала так, чтобы это случилось».

На мгновение все остальное перестает иметь для меня хоть какое-то значение. И кровь Рувена на моих руках, и отказ Нин-Анны. Все, что я сделала и выстрадала, того стоило. Несмотря на все усилия монахинь, много лет я наблюдала за тем, как в больнице умирают люди, а теперь я могу видеть, как они исцеляются. Больше никому и никогда не придется умирать так, как умирала моя семья.

Внезапно кто-то в толпе шевелится, и люди поочередно поворачиваются, чтобы посмотреть на меня. Несмотря на то что их внимание меня пугает, я все равно делаю шаг вперед, будто меня тянут за невидимые ниточки. Это мои люди, которые любят мою богиню так же, как и я…

Но теперь я больше не одна из них. Я понимаю это, потому что замечаю на их лицах разочарование, когда они видят, что в святилище вошел не Араунн, который теперь может творить чудеса исцеления, а слуга Мор-Ивы.

– Ваше святейшество? – Я вздрагиваю и, повернувшись, вижу монахиню Нин-Анны, стоящую рядом со мной в глубоком поклоне.

Ее почтение – это еще одна соль на рану и напоминание о том, что я больше не одна из них.

– Да, – отвечаю я, но мой голос немного дрожит.

– Мы можем вам чем-нибудь помочь? – спрашивает монахиня.

«Вы не можете сделать ничего, что бы позволила Нин-Анна», – мрачно думаю я.

Но ведь это неважно, правда? Сейчас мои чувства не имеют значения. Здесь собрались больные и страждущие, которые нуждаются в помощи Нин-Анны, а я все еще могу принять в этом участие, поддерживая королевскую семью.

Сделав глубокий вдох, я выпрямляю спину. Мне пора перестать оплакивать то, чего я лишилась, и стать принцессой королевского двора. Пришло время начать служить богине, которая выбрала меня.

– Мне нужно поговорить с Мор-Ивой, – говорю я монахине. – У вас есть уединенное место для медитаций?

– Конечно, – отвечает монахиня. – Следуйте за мной.

Она ведет меня по нефу святилища, и через узкую боковую дверь мы заходим в маленькую часовню, отделанную белыми и черными каменными панелями. В дальнем конце комнаты стоит небольшой алтарь, а за ним висит изображение всех восьми богов, выполненое в белом, черном и золотом цветах.

– На рассвете мы будем здесь петь хвалебные песни, – говорит монахиня. – А до тех пор вы сможете в уединении нести здесь свое бдение.

– Спасибо, – говорю я, и на меня накатывает волна тоски по дому.

Воспоминания о последнем совершенном мной бдении в монастырской часовне заставляют меня осознать, насколько теперь все изменилось.

Когда монахиня уходит, я встаю коленями на холодный твердый пол. По крайней мере, способы молитвы остались прежними.

Я делаю глубокий вдох, а затем складываю свои обугленные, чудовищные ладони в молитвенном жесте.

– О Мор-Ива, – шепчу я. – О владычица смерти!

Внезапно я замолкаю, понимая, что не могу вспомнить ни одного обращения к Мор-Иве в посвященной ей летании.

– Нож богов, – подсказывает мне Рувен, и, вздрогнув, я поворачиваюсь. – Судья сердец, Кровавая тишина, Последнее слово, Дыхание ночи. – Скрестив руки на груди и прислонившись к стене позади меня, он низким мрачным голосом перечисляет имена, данные Мор-Иве людьми. – Так называли ее ваши люди пятьсот лет назад, и именно ей ты собираешься поклоняться.

Кровавая рана на его горле – страшный упрек мне.

– А разве это не ты говорил, что я принадлежу ей? – с трудом сглатываю я, но он не отвечает.

Рувен просто мрачно смотрит на меня своими разными глазами, серым и золотым. После долгого молчания я, наконец, сдаюсь и отворачиваюсь.

«По крайней мере, он замолчал», – думаю я, пытаясь привести свои мысли в порядок, а себя в подходящее для молитвы состояние духа.

– Ты была права, – говорит Рувен.

Его голос очень мягок, но что-то в его тоне заставляет меня похолодеть и удерживает на месте.

– Я был всего лишь мальчишкой, который на один час стал оружием, а затем провел пятьсот лет в унынии.

Я ничего не слышу кроме собственного дыхания, но чувствую, что он приближается ко мне. Когда Рувен начинает говорить снова, я знаю, что он близко настолько, что может коснуться моих волос.

– Но именно поэтому я понял, что значит отдать свою жизнь и свою душу лишь за улыбку и обещание святости.

Моя кожа покрывается мурашками от осознания того, насколько близко он стоит, и внезапно меня озаряет дикая мысль – не намеревается ли он схватить меня за горло и задушить. Каким-то непостижимым образом этот момент превращается в соревнование силы воли, в котором я не должна оборачиваться и смотреть на него.

– Если я не буду служить Мор-Иве, – категорично отвечаю я, – Вария убьет меня. Моя участь предрешена.

Рувен вздыхает, но этот вздох, скорее, похож на сухой смешок.

– И ты не жалеешь об этом, не так ли?

– Нет. – Это и правда, и ложь одновременно, и в моей душе возникает ужасное чувство, что он может это понять.

Поэтому я сжимаю зубы и говорю:

– Спасибо, что подсказал мне, как обращаться к моей богине. Пожалуйста, оставь меня с ней наедине.

– Как прикажет ее святейшество.

Даже не оборачиваясь, я понимаю, что Рувен исчез, и я осталась одна. Если не считать присутствия Мор-Ивы, которая, несомненно, слышит каждый мой вздох.

В этот момент я чувствую себя так же, как если бы собиралась снова погрузиться в священный бассейн. Но никакой опасности нет, ведь я уже заключила договор с Мор-Ивой, и мне осталось только поговорить с ней.

– Услышь меня, – шепчу я, – о, Нож богов.

Пока я жду ответа, моя кожа покрывается мурашками в предвкушении встречи, ведь в любой момент я могу услышать ее нечеловеческий голос, почувствовать запах ее крови или увидеть ее пульсирующее сердце…

В любой момент.

Прямо сейчас.

Но мгновения идут, а вокруг лишь тишина.

«Я перестала молиться», – понимаю я.

Какой богине понравится, что к ней обращаются лишь с одной краткой молитвой?

Поспешно начинаю молиться снова, собирая слова литаний из названий, подсказанных мне Рувеном, и своих воспоминаний о молитвах Нин-Анне.

– О, Нож богов, услышь меня. О, Судья сердец, благослови меня. О, Кровавая тишина, услышь мою молитву. О, Последнее слово, поговори со мной. О, Дыхание ночи, я славлю тебя.

Но мои слова просто падают в бездну мертвой тишины, Мор-Ива продолжает молчать.

Я начинаю скандировать псалмы по памяти, восхваляя всех богов, а когда мой голос срывается, продолжаю молиться беззвучно. Но ничего не помогает и мне никто не отвечает.

«Что я делаю не так?» – в отчаянии думаю я.

Я же заключила договор. Я сделала все правильно, чего еще может хотеть Мор-Ива?

Если я не смогу поговорить с ней, то как долго королевская семья позволит мне жить?

* * *

Я просыпаюсь под торжественные хвалебные песнопения, которые распевают монахини, собравшиеся вокруг меня. Я открываю глаза и, щурясь от ослепительного света, думаю, что снова заснула на клиросе[7]. Смахнув слезы, я сажусь, пытаясь вспомнить, должна ли я сегодня петь сольную партию, но тут вспоминаю что я больше не в монастыре. Я нахожусь в Ир-Ацахе, потому что теперь принадлежу Мор-Иве, и заснула здесь, так и не сумев поговорить с ней.

По солнечному свету, который проникает сквозь узкие окна часовни и льется на черно-белые каменные панели пола, я понимаю, что наступило утро. На ступеньках перед алтарем горят сотни маленьких свечей, а в самой часовне, кажется, собралась сотня монахинь. Перед всеми стоит Анабекха с псалтырем в руках. В ее голосе, который возвышается над остальным хором, слышится неподдельная радость, а ее взгляд устремлен на картину с изображением восьми богов. Я мгновенно чувствую осуждение и стыд, как если бы она смотрела прямо на меня. Кажется, она всегда находится рядом в моменты моего самого большого позора. Сначала она находит меня дремлющей в монастырской часовне, когда я должна была нести бдение, а сейчас стоит передо мной здесь.

Потом я замечаю Араунна. Он не молится, стоя на коленях, а сидит позади меня, скрестив ноги. Его золотые руки лежат на коленях, глаза закрыты. На его лице умиротворенное восторженное выражение, которое раньше я не замечала, а вокруг него танцует свет.

Конечно, и солнечный свет падает на его плечи и сверкает отблесками в его золотисто-каштановых волосах, но также я замечаю другой свет: бледно-золотые искры, мерцающие и танцующие на его плечах, локонах и руках. Утренний солнечный свет кажется тусклым на его фоне, и я понимаю, что это и есть сила Нин-Анны. На мгновение Араунн кажется мне самым прекрасным и самым далеким существом, которое я когда-либо видела на этом свете, не считая двух богинь. И я ненавижу его за это. Ненавижу за спокойствие на его лице и за то, как легко он забрал себе все, что я когда-либо желала.

«Я все сделала правильно, – с отчаянием думаю я. – Я сделала для богов больше, чем когда-либо делал он».

Так что со мной не так?

Я опускаю взгляд на свои руки, которые лежат на коленях, да и сама я приняла такое же положение, что и Араунн. Мои когти и длинные пальцы обуглены, а потрескавшиеся кожа доказывает то, что Мор-Ива заключила со мной договор. Я помню, как она заявила на меня свои права, но теперь…

Это была какая-то уловка?

Она убедила меня в том, что я принадлежу ей, чтобы потом я не могла к ней даже обратиться? Или я просто настолько никчемна, что даже не могу как следует помолиться одной богине?

– На твоем месте, – непринужденно говорит Рувен, и вдруг я замечаю, что он сидит рядом со мной, – я бы гораздо меньше беспокоился о твоей богине и больше о принцессе. С тех пор как они начали песнопение, она смотрит на тебя, как голодный смотрит на еду.

Мою кожу моментально начинает покалывать, но я ни на секунду не сомневаюсь в том, что Рувен говорит правду. Конечно, Вария последовала за своим братом, чтобы увидеть его первую утреннюю молитву Нин-Анне. Конечно, она будет пристально рассматривать меня, ведь, в конце концов, ее работа заключается в том, чтобы убить меня в случае моего провала. Даже если Араунн будет колебаться, Вария не допустит, чтобы я потерпела неудачу.

Пока монахини поют последнюю молитву, эта мысль эхом отдается в моем черепе.

Она не допустит, чтобы я потерпела неудачу. Она не допустит, чтобы я потерпела неудачу.

И не только ради себя.

Осознание этого приходит ко мне с тошнотворной ясностью. Пятьсот лет назад королева Имвада смогла убить своих брата и сестру на глазах у всего двора без всякого стыда, а сейчас? Даже я ужаснулась, услышав эту историю, а ведь я всю жизнь любила королевскую семью.

Если Вария убьет меня, никто не поймет ее поступка, ведь прошло целых пятьсот лет. Газеты разнесут эту новость на кричащие заголовки: «УЖАСНОЕ УБИЙСТВО ВО ВРЕМЯ КОРОЛЕВСКОГО ПУТЕШЕСТВИЯ», «БЕЗУМНАЯ ПРИНЦЕССА УБИЛА СВОЮ СПУТНИЦУ».

Неверующие священнослужители вроде преподобного Колдрена скажут, что именно по этой причине люди должны умерить свое примитивное благочестие и игнорировать волю богов. Премьер-министр и парламент заявят, что королевская семья – это варвары и они не могут править королевством. Они остановят королевское путешествие, боги останутся непробужденными, и в мире больше не появятся святые. Красная смерть продолжит бесконтрольно убивать семьи, такие как моя.

Я не могу позволить этому случиться.

О боги и святые, что же мне делать?

Едва последняя нота стихает, Араунн открывает глаза и, поднимаясь на ноги, оглядывает комнату.

– Прислужники богини, которой я служу, – говорит он со странной торжественностью в голосе, – Кто из вас желает святости? Пока вы пели ей свои дифирамбы, Нин-Анна говорила со мной. Она позволит мне даровать любому из вас ее благословение.

Буквально мгновенно Анабекха делает шаг вперед и опускается перед ним на колени.

– Ваше святейшество, – говорит она, и в ее голосе звучит восхищение, которое я желала бы заполучить, когда мы были вместе в монастыре, и сделала бы для этого все. – Пожалуйста, позвольте мне…

Но к моему полному удивлению, Араунн прерывает ее.

– Нет, – отвечает он. – Ты предана нашей богине, но у тебя есть другие обязанности, кроме святости.

Я вижу, как щеки Анабекхи вспыхивают румянцем, и не могу не почувствовать толику триумфа оттого, что она наконец узнала, каково это – потерпеть неудачу.

Но потом она спокойно отвечает:

– Как пожелает ваше святейшество.

Анабекха поднимается на ноги с безмятежным выражением на лице.

Даже когда она терпит неудачу, она совершенна.

– Есть еще желающие? – спрашивает Араунн, окидывая взглядом толпу.

На мгновение воцаряется тишина, а затем тощая девушка моего возраста, с оливковой кожей и темными глазами, выходит вперед.

– Ваше святейшество, – говорит она, падая перед ним на колени, – пожалуйста…

Араунн берет ее за руки и помогает встать. На мгновение он закрывает глаза, а затем открывает их и улыбается ей.

– Ирана, проклятая своей матерью, – говорит он, и я понимаю, что сейчас через него с девушкой говорит богиня, – получает благословение и святость Нин-Анны.

Ирана удивленно широко открывает глаза, и в наступившей тишине я отчетливо слышу, как сбивается ее дыхание. От того места на запястьях, где ее кожа соприкасается с ладонями Араунна, и до кончиков пальцев ее руки покрываются золотом. Глядя на них, Ирана взволновано выдыхает, а затем лучезарно улыбается.

– И вот твой принц становится убийцей, – бормочет мне на ухо Рувен.

«Это неправда, – думаю я – Он делает ее святой».

Смертная плоть, лишенная королевского дара, чахнет под воздействием божественной силы, и, конечно, эта сила в конечном счете поглощает всего святого.

– Как судная метка? – спрашивает Рувен.

«Ничего подобного!» – отвечаю я ему.

Конец, который наступает для святых Нин-Анны, легок и прост. Их жизни выжигает лихорадка, в то время как каждая поверхность, к которой они прикасаются, прорастает цветами. Святые других богов умирают более мучительно, но все понимают, что это не смерть, а наполнение божественной силой. Сделать кого-то святым – это значит возвысить его, а не убить.

– Это относится даже к святым Мор-Ивы? – сухо спрашивает Рувен, и мое сердце замирает.

Я понимаю, что, когда Араунн закончит с девушкой, люди начнут гадать поговорила ли я со своей богиней.

Но внезапно старая монахиня с бледными обвисшими щеками протягивает Араунну свои руки.

– Ниран, – улыбается он, – которая похоронила четырех мужей, прежде чем приняла постриг, прими благословение и святость Нин-Анны.

Когда руки старой монахини тоже становятся золотыми, Араунн опускает свои и, слегка покачиваясь, в замешательстве оглядывается по сторонам. Его взгляд останавливается на мне.

– Лия, – тихо произносит он, словно впервые замечая меня.

Меня захлестывает волна паники, потому что сейчас все посмотрят на меня и узнают, что я потерпела неудачу. Меня убьют, а потом королевская семья заплатит за мою смерть самым ужасным образом.

Но я не хочу умирать.

Если я хочу, чтобы в нашей стране снова появились святые, я должна жить. Поэтому с тем же отчаянием, с которым я когда-то села на колени Рувена, я окидываю взглядом всю комнату и громко произношу:

– Мор-Ива говорила со мной во сне. Она хочет, чтобы я тоже создала святых. Кто-нибудь из вас желает этого?

На мгновение воцаряется тишина, а мое сердце колотится от мучительного сомнения, вдруг кто-то из них решится и поверит в мой блеф…

Но тут позади меня раздается смех Варии.

– Я бы сказала, это – нет.

Повернувшись, я вижу, что принцесса прислонилась к стене у двери, на ее губах играет насмешливая улыбка, а вся ее поза говорит о наглом презрении. И меня охватывает странное негодование.

– Мор-Иве трудно служить, – говорю я. – Но это не делает ее менее святой.

– Конечно, нет, – соглашается Вария. – И пока ты служишь ей, я думаю, у нас все в порядке.

– Да, – говорю я без колебаний.

– Конечно, – тепло говорит Араунн, опуская руку мне на плечо. – Бог, которому служит любой член королевской семьи, становится богом для всей семьи, верно?

Вария кривит губы в острой, как бритва, улыбке, которая может быть как скептической, так и заговорщической.

– Тогда давайте разбудим другие святыни, – говорит она.