Мы выехали на рассвете следующим утром. Премьер-министр хотел, чтобы мы поехали на одном из поездов, которые помогли сколотить его состояние, но королева Имвада настояла на дилижансе, чтобы люди могли увидеть, как мы отправляемся в наше паломничество.

Дилижанс оказался прекрасным. Экстравагантная и просторная карета, покрытая блестящей черной краской и сусальным золотом снаружи и обитая красным бархатом внутри. Вария, Анабекха, Изорейн и я устраиваемся на одной стороне, а Араунн, преподобный Колдрен и премьер-министр на другой. Пустое место рядом с премьер-министром занимает Рувен. Он сидит ссутулившись, скрестив руки на груди и сжав губы в надменной зловещей гримасе.

Если бы взгляд Рувена был худшим, что может со мной случиться в этот день, я бы могла получить от него удовольствие. Но Анабекха продолжает бросать на меня обеспокоенные взгляды, которым я предпочитаю презрение, премьер-министр сухим снисходительным тоном читает лекции о сельском хозяйстве, когда мы проезжаем мимо полей, а преподобный Колдрен пытается убедить Араунна и Варию в том, что они ошибаются на счет богов.

– Видите ли, ваше высочество, – говорит он, – при всем уважении к духовенству нашего времени и набожности, в которой преуспело ваше поколение, есть способы, с помощью которых мы понимаем богов гораздо лучше, чем вы в золотом веке. Ваше время было рассветом благочестия, а наше стало рассветом технологий.

Я чувствую яростное, беспомощное смущение. Колдрен не похож на меня, и он для меня никто, но все же, слыша его по-клоунски напыщенные слова, сказанные детям королевского дома, которые рождены для того, чтобы войти в царство богов, мне хочется вылезти вон из кожи. Я знаю, что должна что-то сказать, чтобы отстоять честь богов, а также для того, чтобы Араунн и Вария знали, что наше поколение не сплошные безбожники, но воспоминания о прошлой ночи будто держат мои голосовые связки в заложниках. Каждый раз, когда я думаю о том, в чем могла бы упрекнуть Колдрена, я задаюсь вопросом, а что, если Араунн и Вария скажут мне, что я неправа?

Пока я колеблюсь, в разговор вклинивается Анабекха.

– Скорее, вы хотите сказать, что наше время это рассвет сомнений, – горячо восклицает она. – Все знают, что богословы в вашем университете считают богов беспомощными абстракциями, которые слепы и глухи к нашим молитвам.

Колдрен часто моргает, глядя на Анабекху, будто видит ее впервые.

– У многих сейчас неверное представление о божественном превосходстве. Как учат…

– Я читала их труды! Хоть один из них удосужился прежде, чем писать самому, прочитать весь псалтырь?

Меня снова охватывает стыд, потому что я никогда не читала труды современных богословов. Эта идея даже не приходила мне в голову. К тому же, глядя на Анабекху, которая берется обсуждать с Колдреном каждый пункт их трудов, я понимаю, что никогда бы так не смогла.

– Да, ее подготовка не знает себе равных, – говорит Рувен. – По всей видимости, это лучшая гончая вашего питомника. Она исполняет команды «сидеть», «стоять» и «охотиться» лучше всех.

«Моя охота на тебя тоже удалась», – думаю я, и он усмехается.

– Это точно, – говорит он, и в его голосе звучит нотка язвительного восхищения.

Мы встречаемся взглядами, и на мгновение мне кажется, что его смерть не более чем шутка. Будто его кровь не преследовала меня в ночных кошмарах, а он не стал призраком – преградой между мной и моим счастьем. Будто он просто юноша, а я просто девушка, чьим умом он восхищается. В этот момент я снова замечаю, как прекрасны черты его лица.

– Ты тоже довольна мила, – замечает Рувен, и мое лицо вспыхивает от воспоминаний о том, как я тонула в тепле его тела и чувствовала его дыхание на своем запястье.

«А потом я перерезала тебе горло самым изысканным образом», – думаю я.

Сама того не желая, я опускаю взгляд на свои руки, а когда снова поднимаю его, Рувен уже исчез, место напротив меня опустело. В моей груди появляется чувство пустоты, но я не обращаю на него внимания.

* * *

Предполагалось, что первый день нашего путешествия будет коротким. К двум часам дня мы должны достигнуть города Имбази, в котором сейчас живут богатейшие жители Рунахии. Они предпочитают жить недалеко от столицы, но не страдать от городского смога.

Изорейн с большим водушевлением рассказывает нам о празднике, который жители города хотят устроить для нас, и, в отличие от Араунна, который улыбается и признается, что не может дождаться встречи с ними, Вария мрачно молчит.

«Это будет праздник, устроенный нашими врагами», – с растущими ужасом понимаю я.

«Друзья», встрече с которыми так радуется Изорейн, – это люди, которые не хотят, чтобы боги или королевская семья изменили их мир. Мне стоило бы с нетерпением ждать возможности призвать этих людей обратно к вере в богов, но на самом деле я не хочу встречаться с ними лицом к лицу.

– Не будь такой застенчивой, – говорит Рувен. – В конце концов, тебе не составило труда сесть мне на колени.

«Ты теперь постоянно будешь напоминать об этом?» — спрашиваю я, надеясь, что никто из пассажиров в карете не заметил, как я покраснела.

– Ну, я все еще мертв из-за этого. Так что да.

Примерно через милю мы встречаем гонца, который выехал нам навстречу, и мое сердце замирает, когда я вижу, что к его плечу прикреплен красный флаг чумы.

– Вы должны ехать дальше, – говорит он, подъезжая достаточно близко, чтобы мы могли его услышать. – В Имбазе – красная смерть.

– О нет! – выкрикивает Изорейн. – Кто болен?

«Все», – моя первая ужасающая мысль.

Когда красная смерть впервые пришла в Аназир, прошли десятилетия, прежде чем кто-то решил закрыть фабрики и театры, чтобы не допустить распространения болезни. А когда закрывают целый город…

– Пока болезнь буйствует только среди слуг, – говорит гонец. – И надеюсь, боги не дадут ей распространиться дальше. Но поскольку уже затронуто три дома, мэр считает, что королевскому экипажу небезопасно здесь оставаться.

Во мне переплетаются облегчение и негодование. Настоящая чума распространяется бесконтрольно, и именно этот кошмар пытаются искоренить монахини. Меня злит не то, что мэр Имбази пытается предотвратить распространение болезни, а то, что мир останавливается, лишь когда в опасности оказываются богачи.

– Мэр приносит свои глубочайшие извинения, – продолжает гонец. – И он отправил гонцов в Лимах, приказав подготовить для вас радушный прием.

– Конечно, – отвечает премьер-министр. – Пожалуйста, передайте мэру наши искренние и добрые пожелания.

– Он сообщил о происходящем королеве? – внезапно спрашивает Араунн.

– Нет, ваше высочество, – явно удивленно отвечает гонец. – Он не хотел ее беспокоить…

– Она захочет знать, – прерывает Араунн гонца твердым тоном, какого я никогда не замечала у него раньше. – Немедленно.

– Конечно, – отвечает посланник, но все равно смотрит на премьер-министра, как бы спрашивая разрешения.

– Я рад слышать, что наша королева так заботится о своем народе, – кивает премьер-министр.

– Не волнуйтесь, – улыбается посланнику Араунн. – Все будет хорошо. Она вам поможет.

– Мы что, собираемся сидеть здесь весь день? – требует ответа Вария, гневно глядя на брата.

Между ними будто происходит безмолвный диалог, а затем принц опускается обратно на свое место, и через несколько минут мы снова отправляемся в путь. Пока Анабекха и Колдрен снова начинают спорить о том, могут ли помочь молитвы от чумы, я задаюсь вопросом – почему Вария говорила так, будто о чем-то предупреждала Араунна?

* * *

Мы въезжаем в Лимах, маленький грязный городок, в котором фабрики на узких улочках соседствуют с домами, где живут рабочие.

Наспех организованная встреча внушает уважение. Мэр, да и, должно быть, все жители города собрались на главной площади в сопровождении небольшого хора из шести девушек в цветочных коронах. Но толпа собравшихся посмотреть на наше прибытие выглядит угрюмо.

– При виде королевского экипажа они не выглядят счастливыми, – нахмурившись, замечает Анабекха, когда наша карета останавливается.

– Потому что большинство из них последователи Магистериума, – объясняет ей Колдрен. – Здесь я получил свою первую должность и хорошо знаю этот город. Большинство этих людей – хорошие работники, но ужасно упрямые, неблагодарные люди.

– Действительно, какая наглость, что им не нравится, когда сапог впивается в их горло, – закатывает глаза Рувен, снова появляясь на другом конце кареты, и я хмурюсь.

Я не хочу соглашаться с ним, но напыщенность Колдрена даже святого заставит обидеться на богов.

– Им просто нужно узнать нас лучше, – говорит Вария со спокойной решимостью в голосе. – Как и всему остальному королевству.

Для нас устраивают пир в ратуше, но подают только два вида мясных пирогов. Я вижу, как разочарована этим Изорейн, да и Вария не выглядит впечатленной. Для меня же любой ужин, не состоящий из холодных бобов с беконом, уже предел мечтаний. Но что мне действительно нравится в этом празднике, так это то, что угрюмая толпа фабричных рабочих исчезла с наших глаз. Люди, сидящие с нами за столом, – представители знатных семейств Лимаха, и они с огромным удовольствием принимают у себя королевских гостей. В зале стоит непрерывный гул возбуждения, а удивление на лицах присутствующих, скорее всего, вызвано тем, что они рады, что в их маленьком городке происходит что-то важное. Наконец-то я вижу, что люди встречают королевскую семью с той радостью, которой она заслуживает.

После трапезы почти целый час звучат тосты, и каждые две минуты какой-нибудь слуга наполняет мой маленький бокал из граненого стекла красным вишневым вином. Я стараюсь пить его крошечным глотками, но к тому времени, как я поднимаюсь в свою спальню на постоялом дворе, в голове у меня все путается, щеки горят, а ноги с трудом держат.

Когда служанка оставляет меня одну, я наконец кладу голову на подушку, но, открыв глаза, вижу Рувена, нависшего над моей кроватью. Не испытывая ни страха, ни стыда, я сажусь и смотрю ему прямо в глаза.

– Почему ты преследуешь меня? – спрашиваю я без гнева.

Сейчас его преступление и моя ненависть к нему кажутся слишком далекими.

– С твоей стороны очень смело предполагать, что я хочу преследовать тебя, – фыркает Рувен, скрещивая руки на груди.

– Но ничто не заставляет тебя являться ко мне, – говорю я. – Разве нет?

– Нет, – хмурится он. – Но я не могу тебя покинуть, даже когда становлюсь невидимым для твоих глаз. Как раньше я был связан с заклинанием, наложенным на дворец, теперь я так же связан с тобой.

В животе у меня все переворачивается, когда я вспоминаю его горькое отчаяние, которое я заметила при нашей встрече. Он не хотел быть привязанным ко дворцу на пятьсот лет, и теперь он не хочет быть привязанным ко мне.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я. – Я изучала историю и знаю, что до тебя королевская семья относилась к еретикам вполне доброжелательно.

Вот почему в последние пятьсот лет в нашем королевстве действуют уголовные законы – когда королевская семья проявляла доброту к еретикам, те использовали ее против них. Поэтому теперь в качестве наказания еретикам запрещено занимать государственные должности и посещать университеты. Размеры земель, которыми они владеют, стали ограничивать и обложили дополнительными налогами. Я всегда испытывала сострадание к еретикам, хотя знала, что делать этого не следует. Конечно, моя жалость распространялась не на Рувена или его учителей, а на тех людей, которые собирались в ветхой еретической церквушке в полумиле от монастыря. В основном это были бедняки, чужеземцы, которых с рождения учили почитать Магистериум. Им казалось, что их предки израсходовали все возможное милосердие богов.

– Ты только ухудшил положение своего народа, – говорю я. – Разве так плохо, когда тобой правит семья, поклоняющаяся живым богам?

Рувен молча встречает мой взгляд, и у меня перехватывает дыхание. Возможно, дело в вине, но на мгновение мне кажется, что между нами нет никакой вражды, а вокруг мерцают целые миры возможностей…

Но внезапно губы Рувена сжимаются в выражении свирепого презрения.

– Да, – отвечает он. – Потому что эта страна была заражена бесконечной чумой святых. Потому что ваши боги – чудовища, и, служа им, ваша королевская семья тоже стала монстрами.

– Другими словами, ты просто бредовый еретик и больше ничего из себя не представляешь. – Я вздыхаю, испытывая странное разочарование.

– О да, я еретик, – говорит Рувен. – И я действительно неистовствую от гнева, но это не делает меня неправым.

– Вы поклоняетесь изуродованному трупу! – огрызаюсь я. – Я не думаю, что у вас есть право называть чужих богов чудовищами.

С тех пор как Рувен стал преследовать меня, он высказывал ересь при каждом удобном случае, и у меня нет причин для внезапного гнева, но сейчас я злюсь.

– Я устала, – говорю я. – Оставь меня в покое.

– А ты заставь меня, – скалится он.

Когда я сидела у него на коленях, бесстыдной меня сделал страх за свою жизнь. Теперь единственное оправдание моему поведению – это вино.

Глядя прямо в глаза Рувена, я начинаю расстегивать верхние пуговицы ночной рубашки, и через мгновение надменное презрение на его лице превращается в смущение и он исчезает.

Я издаю тихий смешок, приходя в восторг от осознания, что могу заставить его смущаться. Я не беспомощна и могу влиять на него. Хотя бы этим способом.

Вот только был бы хоть один способ, с помощью которого я могла бы освободиться от Рувена навсегда.

И вдруг в мою голову приходит решение…

Нин-Анна.

Ну конечно! Как только я заключу договор с богиней, то наполнюсь ее святой силой, которой не сможет противостоять ни один призрак-еретик. Какая бы сила ни связывала Рувена со мной, Нин-Анна ее разрушит.

Мне придется потерпеть всего несколько дней, пока мы не достигнем святилища Нин-Анны. И я достаточно сильна, чтобы это выдержать.

Я должна быть сильной.