Мне мало что известно о призраках, кроме того что они существуют.

Призраками становятся люди, которые при жизни не угодили ни одному из богов и теперь вместо того, чтобы попасть в царство какого-нибудь бога после смерти, проводят вечность в скитаниях по темной бесплотной земле теней. Некоторые из этих заблудших душ возвращаются в мир живых, чтобы преследовать людей.

Однажды, когда я призналась матушке Уне в том, что молюсь, чтобы моя семья навестила меня, она объяснила мне, что возвращаются только те, кого бросили боги, и я должна молиться о том, что больше никогда не увидеть свою семью.

В монастыре никто никогда не встречал призраков и никто не говорил, как можно справиться с ними, если они начинают тебя преследовать. Возможно, матушке Уне известны какие-то способы, но она не удосужилась рассказать мне о них, потому что считала, что это не имеет значения для моей миссии.

В течение нескольких минут я раздумываю, не спросить ли ее об этом, но мысль о том, что мне снова придется идти в монастырь, заставляет желудок скрутиться. Обратиться за помощью к кому-нибудь во дворце кажется мне намного лучшей идеей. Ведь меня окружают люди золотого века Рунахии. Они наверняка знают о колдовстве и божественной силе гораздо больше, чем я. Несомненно, они также знают и о том, что делать с призраком колдуна. Но я не могу признаться Араунну, что наш поцелуй произошел на глазах у Рувена. Ведь отчасти именно из-за призрака-еретика я попросила его об этом.

Если я обращусь за помощью к кому-нибудь из придворных, то мне придется признаться, что Рувен побежден не полностью, и я не знаю, что делать. При мысли об этом меня начинает тошнить от стыда.

Ближе к вечеру за мной посылает королева Имвада. Следуя за служанкой, ведущей меня по дворцовым коридорам, я говорю себе, что это знак, и я должна рассказать обо всем королеве. Королева Имвада обладает силой Джуни-Акха и, несомненно, сможет изгнать простого призрака.

– Если ты думаешь, что королева проявит к тебе доброту, – раздраженно говорит Рувен, – то ты дура, которая никогда не изучала историю.

Странно, но его слова только укрепляют мою решимость. Мне уже не так страшно думать о том, что мне предстоит рассказать королеве о своих проблемах, ведь этим я брошу вызов Рувену.

– Твой терновник убил семь девушек из моего монастыря, – тихо говорю я ему. – И еще десятки мужчин и женщин. Я не собираюсь выслушивать твои суждения о доброте.

– Это не моя вина, что они решили отправиться в мой магический лабиринт, – отвечает Рувен, но я помню тот скелет, застывший в последних конвульсиях, и жалею, что нет способа ударить призрака.

К счастью, последний отрезок пути до застекленной террасы королевы Рувен молчит.

Это странное и красивое место. Темные каменные стены, похожие на горные утесы, потолок из сверкающего стекла и маленькие, тихо журчащие фонтанчики. Вода из них бежит по узким каналам, вырезанным прямо в полу, выложенном красной и синей плиткой. Воздух в комнате теплый и влажный, повсюду расставлены огромные горшки с цветами и фруктами, цветущими независимо от сезона, редкими лианами и деревьями, привезенными с разных концов света. А посреди комнаты, в серебряном кресле, за вышиванием сидит королева Имвада.

При моем приближении она склоняет голову над своей работой еще ниже, и внезапно я задумываюсь, тяжелы ли рога, которые подарила ей Джуни-Акха, болит ли ее шея от их тяжести, и чувствую благодарность за то, что моя богиня всего лишь посыплет мои руки золотой пылью.

– Лия, – говорит королева Имвада, поднимая глаза. – Спасибо, что пришла так быстро.

Запоздало вспомнив о хороших манерах, я делаю реверанс.

– Ваше величество, – говорю я. – Для меня это большая честь.

Мое сердце бешено колотится даже не смотря на то, что ее лицо – сама доброта.

Мне приходится напомнить себе о том, что мы станем семьей, и она должна помочь мне. Но я тут же вспоминаю еще и о том, что думала, что монахини тоже станут моей семьей.

Отбросив эти мысли, я стараюсь придумать, как мне начать свое объяснение.

Есть кое-что, о чем я вам не рассказала? Звучит слишком зловеще. Рувен на самом деле не исчез? Слишком тревожно. Мне нужно ваша помощь? Слишком…

– Араунн сказал мне, что монахини не научили тебя обязанностям, которые выпадают тем, кто рождается с королевским даром, – говорит королева, прерывая мои размышления.

Она откладывает вышивку, и, хотя в ее в глазах не появляется ни гнева, ни подозрения, я начинаю паниковать.

– Нет, – быстро отвечаю я. – Но я очень хочу научиться.

Все, чего я когда-либо хотела, – это служить богам.

– Любой может это сделать, – говорит королева. – Это королевство живет и умирает благодаря благосклонности богов, поэтому те из нас, кто входит в королевскую семью, всячески им угождают. Мы радуем богов, когда входим в их царство, и, когда на Рунахию обрушивается их гнев, мы стремимся восстановить их расположение.

Мой желудок сводит от уныния и страха, ведь добиться расположения Нин-Анны и знать, что она смотрит на меня и видит, как я люблю ее, – это все, чего я когда-либо хотела. Но мысль о том, что вся страна зависит от того, достаточно ли я хороша для нее, приводит меня в ужас.

– Я могу это сделать, – говорю я, надеясь, что мои слова правдивы. – Я сделаю все что угодно, если Нин-Анна благословит меня.

– Это прекрасное благочестие, – улыбается королева Имвада. – Я вижу, насколько хорошо тебя воспитали монахини, несмотря на все свои недостатки. Но есть кое-что еще, о чем ты должна знать.

– Что? – спрашиваю я, и ее улыбка немного меркнет.

Теперь я вижу, как тщательно она подбирает каждое слово.

– Ты спасла нас, поэтому я и вся моя семья перед тобой в долгу. Пожалуйста, не думай, что я этого не знаю, – сказав это, королева Имвада поджимает губы. – Но до сих пор ты проявила себя только как герой, а не как принцесса.

Я пристально смотрю на нее и чувствую себя не в своей тарелке.

– Разумеется, – говорю я. – Я знаю, что должна заключить договор с богом прежде, чем действительно стану одной из вас. Монахини научили меня этому.

– Рассказали ли тебе монахини о моих брате и сестре? – Королева окидывает меня суровым взглядом.

– Нет, – отвечаю я, внезапно опять почувствовав неловкость.

– Я была самой старшей среди троих детей, – вздыхает Имвада, и ее взгляд становится более отстраненным. – Мой брат отказывался служить богам, и его пришлось вести в святилище силой. Когда он попытался заключить договор, Нин-Анна отвергла его и наложила на него клеймо осуждения. Отягощенная необходимостью, я убила его, чтобы его проклятье не заразило всю нашу страну, а моя сестра… она была набожной, но не храброй. Увидев, какая судьба постигла нашего брата, она попыталась бежать из королевства, чтобы ее не постигла та же участь. Так что моим долгом стало убить и ее, что я и сделала.

Она рассказывает эту историю так спокойно, что мне требуется некоторое время, чтобы осознать, что она поделилась со мной этой историей, не пролив ни слезинки, не умоляя хранить ее в тайне. Ей совсем не стыдно.

– Вы убили своих брата и сестру? – оцепенев, переспрашиваю я.

– Перед собравшимся судом, – подтверждает королева Имвада. – Я говорила тебе, угождать богам – наш величайший долг, и мы должны быть готовы заплатить за это любую цену. – Она снова смотрит на меня. – Я благодарна тебе за то, что ты сделала. Очень благодарна. И позволю тебе жить, если ты будешь служить богам как одна из нас. В случае невыполнения этого условия Араунн и Вария… они обо всем позаботятся.

Я понимаю, что не могу ей ответить, и чувствую, что превращаюсь в совокупность не связанных между собой ощущений: мои пальцы дрожат, язык будто отяжелел, а сердце бешено колотится в груди.

Королева Имвада абсолютно спокойно возвращается к вышивке, будто только что не угрожала мне убийством.

Но это не убийство, а обычное наказание для любого члена королевской семьи, который не может или не хочет выполнять свой долг – радовать богов.

«Они убьют меня, – думаю я. – Если я расскажу им о Рувене и о том, что за мной повсюду ходит призрак еретика, а я не могу от него отделаться, они подумают, что со мной что-то не так, и убьют меня».

Я думаю об Араунне и его обещании стать мне другом. Он уже скрыл мою попытку сбежать, и, возможно, он просто не сможет…

Но должна же королева Имвада была хоть немного любить своих брата и сестру? И это не помешало ей убить их.

Выходя на улицу, я замечаю какое-то движение за деревьями в горшках и вглядываясь, понимаю, что это Рувен.

– Теперь ты понимаешь, о чем я говорил? – спрашивает он, но в его голосе нет презрения, только жалость. – Все они чудовища. Каждый из них.

«Они не чудовища», – думаю я, но мои слова звучат жалко даже в моей собственной голове.

Я читала древние сказания о том, что случалось, когда короли и королевы не выполняли свои обязанности, и боги гневались. Всю свою жизнь я наблюдала за болезнями и страданиями других людей, только потому что у нас больше нет святых. Слишком много жизней поставлено на карту, и, конечно, королевская семья не может проявлять милосердие к кому бы то ни было, даже к своим собственным родственникам.

Они обладают ужасной и одновременно прекрасной добродетелью, и все же наш разговор с королевой означает, что, как бы добры они ни были, я не могу доверять никому из них.