В течение недели, прошедшей с тех пор, как Араунна пробудили после пятисотлетнего заколдованного сна, он, по всей видимости, учился вызывать себе экипажи.

Мы выходим из монастыря, его рука все еще сжимает мою, а на улице нас ждет блестящая черная лошадь и карета. Араунн открывает мне дверь, и, входя внутрь, я чувствую себя так, словно забираюсь в собственный катафалк. Но так мне и предстоит жить.

Это не только единственный способ выжить, но и мой долг. О чем я напоминаю себе, как только карета трогается с места и уносит нас обратно во дворец. Поскольку я обладаю королевским даром, покинуть монастырь и присоединиться к королевской семье – мой долг. Хоть я и выполняю его только для того, чтобы спасти свою жизнь.

Пока мы едем обратно, Араунн ни о чем не расспрашивает меня, а только улыбается и ведет мягкий, веселый монолог о том, как чудесна современная система найма экипажей, и рассказывает мне о том, что он уже успел совершить на них пятнадцать поездок.

– А газовые фонари? – с энтузиазмом восклицает он. – Я никогда не думал, что улицы могут быть так освещены. Прошлой ночью, когда стемнело, я пошел к реке и смотрел на то, как в воде отражаются огни города. Это было волшебно.

Я пытаюсь улыбнуться и кивнуть, но выходит это как-то неловко. Боюсь, что вместо улыбки на моем лице появляется не более чем гримаса.

На самом деле я благодарна Араунну за то, что он заполняет тишину своими разговорами. Не думаю, что я могла бы спокойно с ним разговаривать. Наверняка позже я бы пожалела о том, что могла бы сейчас сказать.

Когда мы подъезжаем к дворцу, Араунн помогает мне выйти из кареты. Мы молча проходим через парадные ворота, а затем он, наконец, встречается со мной взглядом и довольно серьезно спрашивает:

– Лия, я… я могу что-нибудь для тебя сделать?

«Освободи меня», – думаю я, но знаю, что именно этого он сделать не сможет.

Поэтому проглатываю эти слова вместе с горем.

– Нет, спасибо, – говорю спокойно, гордясь этим, а затем убегаю.

Я укрываюсь в саду, на маленькой полянке среди берез и розовых кустов, откуда мне не видно изящных арок дворца и не слышно болтовни слуг и придворных, проснувшихся после пятисотлетнего сна.

Думаю о том, что никогда не вернусь домой. Ожидаю, что буду плакать, но, несмотря на боль в горле и жжение в глазах, слезы не приходят. Монастырь никогда не был моим настоящим домом. Все эти годы я обманывала себя, а монахини позволяли мне это.

Волна унижения снова накатывает на меня. Сколько раз я говорила матушке Уне или сестре Зенуван, что я одна из них? Сколько раз я успокаивала себя тем, что Анабекха может обходить меня во многих отношениях, но когда мы обе станем монахинями, то окажемся в одинаковом положении? Сколько раз все монахини Нин-Анны высмеивали мои иллюзии? Впервые с тех пор, как матушка Уна поведала мне о моем предназначении, я жалею, что родилась с королевским даром.

– Конечно, мне бы повезло больше, если бы королевского дара у тебя не было. – Я слышу ровный, низкий и, бесспорно, принадлежащий Рувену голос.

Мгновение я не могу пошевелиться и смотрю на солнечные блики, играющие на траве. Они слишком яркие и четкие, чтобы быть сном.

Он мертв, он мертв, он не может…

– А ты? – говорит Рувен. – Что в этом мире можешь ты?

Очень медленно я поворачиваюсь к нему лицом и осознаю, что теперь он не просто голос и не просто кровавое воспоминание, являющееся мне во снах. Рувен стоит в двух шагах от меня и, за исключением того, что он не отбрасывает тени на траву, выглядит таким же реальным, каким он был при жизни. Только теперь на его горле зияет кровавая рана. Та мягкость, которую я видела на его лице во дворце, исчезла, сменившись мрачной, непреклонной ненавистью.

Несмотря на бешено колотящееся сердце, я заставляю себя посмотреть ему в глаза.

– Что ты делаешь? – шепчу я.

– Это же очевидно! Преследую тебя. – Он закатывает глаза. – Ты убила меня, и теперь тебе придется столкнуться с последствиями.

Даже сейчас я хочу отвернуться от него и, проигнорировав его слова, притвориться, что ничего не происходит. Убедить себя, что все это нереально, но слово «убила» не выходит из моей головы.

– Я победила тебя, – говорю я, пытаясь не вспоминать о его крови, заливающей мои руки и колени.

– Два слова, означающие одно и то же, – отвечает Рувен.

Мои воспоминания еще слишком свежи, чтобы я могла от них отмахнуться, и я будто переживаю все заново. Чувствую его щеку под моей ладонью, тепло его дыхания на моем запястье, холодную рукоять ножа в моей руке. Вижу глаза Рувена, который понял, что его предали, за секунду то того, как его горячая липкая кровь залила все вокруг…

Я отступаю на несколько шагов, обхватываю себя руками и пытаюсь снова взять под контроль свое дыхание.

Все уже кончено. Дело сделано, и призрак Рувена – тому доказательство.

– О, дело далеко не сделано, – вкрадчиво говорит Рувен.

– По крайней мере, кажется, твои чары сошли на нет, – огрызаюсь я, почти благодарная ему за то, что он отвлек меня от ненужных мыслей, но тут меня осеняет ужасная догадка. – Ты же не можешь слышать мои мысли?

– Я мертв, – говорит Рувен. – Думаешь, у меня все еще есть физические уши, которые должны ждать пока твой рот сформирует слова?

Мысль о том, что теперь он будет знать обо мне все, вызывает тошнотворную дрожь в моем теле.

– Похоже, тебе многое известно о мертвых, – говорю я, отказываясь поддаваться страху. – Ты изучал их, когда был колдуном?

– Я учился быть оружием в человеческом облике, – говорит Рувен. – Как и ты. Теперь ты, как и я, узнаешь, какова судьба оружия в мирное время.

– Что ты имеешь…

– Давай вернемся к мыслям о мире, – неумолимо продолжает он под моим напряженным взглядом. – О мире, где у тебя ни золотого глаза, ни королевского дара. Как ты думаешь, если бы ты была обычным ребенком, те монахини, которых ты так сильно любишь, вырастили бы тебя? А если бы и вырастили, думаешь, они бы стали проявлять к тебе хотя бы половину той благосклонности, которую ты видела?

Я не могу ответить на этот вопрос. Монахини Нин-Анны поклялись заботиться обо всех, кто приходит в их госпиталь. О больных и раненых. Но они обычно не воспитывают детей, независимо от того, насколько те в этом нуждаются. Анабекха получила свое место только потому, что была внебрачной дочерью богача, который оплатил постройку нового больничного крыла, а если бы у меня не было королевского дара, и если бы теоретически я не могла спасти Рунахию… Наверное, тогда бы я росла в сиротском приюте и надеялась бы на то, что, когда стану достаточно взрослой, мне посчастливится найти посильную работу на фабрике, чтобы не оказаться на улице. Монахини позаботились бы обо мне только в том случае, если бы я пришла в больницу, истекая кровью, избитая ворами, надсмотрщиками или сутенерами.

– Ты любила этих монахинь, как собака любит своих хозяев, – слышу я низкий, сухой смех Рувена. – Ты выпрашивала объедки и вылизывала им ноги после того, как они пинали тебя, а они любили тебя так, как мужчина любит меч или лопату.

Его слова пронзают меня насквозь, вынимая из сердца самые потаенные страхи и заставляя чувствовать себя опустошенной.

Я вспоминаю, как сестра Зенуван, улыбаясь, щипала меня за щеку, и задаюсь вопросом, была ли это всего лишь доброта, которую любой бы проявил к хорошо выдрессированному домашнему животному. Но потом мои мысли возвращаются в самое начало. Я вспоминаю, как смотрела на изображение Нин-Анны, вглядывалась прямо в ее золотые глаза и понимала, что она ненавидит красную смерть так же, как и я. Вспоминаю святой гнев монахинь, которые боролись с болезнями в больнице монастыря. Я вспоминаю, кто я такая. Я гордо поднимаю подбородок и смотрю на Рувена сверху вниз.

– Монахини любят Нин-Анну, – говорю я. – Как и я. Нет разницы в том, кто я – собака или оружие. Я все равно горжусь тем, что служу богам и королевской семье.

– Лия.

Обернувшись я вижу, как на поляну выходит принц Араунн.

– Ваше высочество, – приветствую его я, задаваясь вопросом, слышал ли он мои слова.

Тогда, наверно, он мог подумать, что я сумасшедшая. Ведь он не может знать, что Рувен…

– Думаю, в данных обстоятельствах ты можешь обращаться ко мне немного более фамильярно, – печально улыбается он.

Потому что мы собираемся пожениться.

Меня охватывает странное волнение, когда я смотрю на его тонкие губы и уложенные в пучок светло-каштановые волосы. Впервые я думаю о своей помолвке не просто как о причине, из-за которой вынуждена покинуть монастырь. Теперь я связана клятвами со своим будущим мужем. С этим мальчиком, стоящим здесь, передо мной.

– Да, – говорит Рувен прямо мне в ухо. – Очень хлопотно будет называть его королевским величеством и наследным принцем Рунахии, защитником живых богов и герцогом Имзури, когда вы будете ложиться в постель.

Я вспоминаю сон о теплых руках, которые обхватывали мои ладони, и мои щеки пылают.

«Прекрати!» — в отчаянии думаю я, обращаясь к Рувену.

Я знаю, что ужасно краснею, и Араунн это видит.

– Если ты не хотела, чтобы я преследовал тебя, – отвечает Рувен, – тебе не следовало меня убивать.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Араунн, подходя ближе.

– Да, – быстро отвечаю я. – Прости, я просто…

– Нет, – перебивает меня принц. – Это моя вина. На прошлой неделе я увидел, как сильно изменился мир, и мне следовало догадаться, что, возможно, ты не знаешь обо всех обязанностях, которые возложены на обладателей королевского дара. – Он поднимает руку, направляя ее к моему плечу, а затем опускает ее. – Мне жаль, – говорит он.

Вспоминая неделю, которую я провела, прячась в своей комнате во дворце, ощущая себя пленницей, я чувствую внезапную вспышку негодования.

– Если ты думал, что мне обо всем известно, – спрашиваю я, не в силах сдержать дрожь в голосе, – почему ты не пришел проведать свою будущую невесту?

– Я… – Видимо, мой вопрос поражает его, потому что на мгновение он замолкает.

Секунды проходят в полной тишине, которую нарушает только шелест ветра в листьях, но потом Араунн вздыхает и, облизывая губы, отвечает мне:

– Я боялся. Потому что знал, что если я приду к тебе, то все это станет реальностью.

После его слов я впервые представляю, какими эти семь дней были для Араунна. Его мир и будущее, на которое он рассчитывал, исчезли в мгновение ока. Они сменились страной, которая его забыла, и женой, встречи с которой он не ждал.

– Прости, – говорю я, потому что чувство вины сжимает мою грудь. – Не только за это утро. Мне жаль, что у тебя нет выбора и ты вынужден жениться на мне. Я не хотела так с тобой поступать.

– А я не хотел забирать тебя из монастыря, – говорит Араунн, и в его голосе звучит такое искреннее сожаление, что тяжесть вины в моей груди становится еще сильнее.

– Неважно, – бормочу я.

– Нет, – настойчиво говорит Араунн. – Важно! – Он кладет палец под мой подбородок и поднимает мое лицо, чтобы я снова встретилась с ним взглядом. – Ты рисковала своей жизнью, чтобы спасти нас, и отказалась от той жизни, которую могла бы иметь, чтобы присоединиться к нам. Мы в долгу перед тобой, Лия.

Я сглатываю, не в силах пошевелиться. Он уже опустил свою руку, но я все еще чувствую мягкое давление его пальца на мой подбородок.

– Я хочу вернуть тебе долг, – говорит он. – Я не хочу, чтобы ты потеряла больше, чем должна. Но на самом деле, ты можешь получить даже больше, чем то, на что рассчитывала. Как член королевской семьи ты можешь заключить договор с Нин-Анной и сама пользоваться ее целительной силой.

Мое дыхание внезапно перехватывает от надежды. Ведь он прав. Я планировала всю свою жизнь провести в молитвах и в надежде, что Нин-Анна выберет меня святой. Но если я обращусь к ней как член королевской семьи, она непременно даст мне свое благословение. И тогда я смогу покончить с красной смертью своими собственными руками. Я могу быть воплощением гнева Нин-Анны против болезни.

– Ты получишь все, чего бы ты ни пожелала, – продолжает Араунн. – Личную святыню во дворце, собственную больницу. Моя мать может это устроить, если наше королевское путешествие увенчается успехом. Я знаю, что она нам не откажет.

Нам. Он говорит это слово так легко, будто выбрать меня в невесты – самая естественная вещь в мире.

– Правда? – спрашиваю я, едва осмеливаясь надеяться. – Ты поможешь мне?

– Конечно, помогу. – Он морщит лоб. – Ты спасла меня и стала моей невестой. И… я надеюсь, что мы сможем стать друзьями. – Араунн протягивает мне руку. – Возможно, у нас получится.

– Да, – говорю я и беру его за руку.

Когда его теплые и мягкие пальцы переплетаются с моими, я снова вспоминаю свой сон, в котором ощущала призрачное тепло чужих рук, чувствовала себя желанной и избранной.

Возможно, у Араунна не было права выбора, касающегося его будущего брака, но он выбирает меня сейчас. Когда я смотрю в его глаза, один из которых голубой, как яйцо малиновки, а другой золотистый, как у меня, я чувствую внезапный головокружительный прилив благодарности и тепла. Я так много потеряла, но боги дали мне кое-что взамен.

– Неужели мне придется смотреть на это тошнотворное зрелище весь день? – Рувен фыркает, и во мне вспыхивает гнев.

«Если ты не хочешь, чтобы тебя вырвало, – мысленно обращаюсь к нему я. – Тебе не следует преследовать меня».

А затем я обращаюсь к Араунну:

– Ты поцелуешь меня?

– Что? – переспрашивает он.

Мое сердце подскакивает прямо к горлу, но я не могу отступить, особенно сейчас, когда на нас смотрит Рувен.

– Мне всегда хотелось узнать, каково это, – говорю я. – К тому же мы собираемся пожениться… То есть в наши дни девушкам разрешается целовать их суженых, а в ваши что, нет?

– Ты серьезно? – резко спрашивает Рувен.

– В мое время тоже, – смеется Араунн. – Тем более ты заслуживаешь поцелуя.

Он наклоняется вперед, мы нечаянно сталкиваемся носами, и я чувствую его дыхание у своего рта. Затем его губы находят мои и…

Ничего.

Ни блаженства, ни желания. Просто легкое давление на мои губы. Теплое и мягкое. Ничего похожего на то, что я представляла себе, виновато желая, чтобы Нин Анна позволяла своим монахиням испытывать те же наслаждения, что и Джуни-Акха и Зумариэл.

Я издаю тихий смущенный звук, и, похоже, Араунн воспринимает это как поощрение. Он запускает руки в мои волосы и целует меня глубже. Его прикосновение это вовсе не то блаженство, которое я привыкла себе представлять, но внезапно я ощущаю дрожь в своем животе. Никто никогда ко мне так не прикасался, и возбуждение, словно вино, бьет меня в голову.

Неуклюже и нетерпеливо я отвечаю на его поцелуй, чувствуя, как мое сердце бьется все быстрее и быстрее. Но внезапно Араунн разрывает поцелуй, и, отходя от него на пару шагов, я пытаюсь восстановить свое дыхание и равновесие.

– Ну что? – ухмыляется он. – Все было так, как ты надеялась?

Если бы эти слова произнес кто-то другой, они могли прозвучать как насмешка, но улыбка Араунна приглашает меня принять участие в шутке, будто мы двое детей, которые были вынуждены поцеловать друг друга и обнаружили, что им это нравится.

Поэтому я улыбаюсь ему в ответ.

– Это хорошее начало.

– Мне нужно вернуться и поговорить с мамой, – говорит он. – Увидимся позже?

– Конечно, – отвечаю я, и мне нравится слышать его мягкий смех, когда он покидает поляну.

Затем я, наконец, оглядываюсь на Рувена. Он все еще стоит позади меня и кажется одновременно скучающим и возмущенным.

– Пожалуйста, упокой меня до твоей брачной ночи, – говорит он.

– Ничто не доставит мне большего удовольствия, – огрызаюсь я, и его гримаса превращается в нечто похожее на улыбку.

– Даже поцелуй твоего принца? Боже, каким скучным будет ваше брачное ложе.

На меня снова обрушивается реальность моего будущего. Я собираюсь выйти замуж за Араунна. Разумеется, у нас будет брачная ночь, а Рувен будет стоять над нашей кроватью и ухмыляться.

Если только я не найду способ его упокоить.