В зале воцаряется тишина, и удивленные взгляды обращаются в мою сторону. Я догадываюсь, что должна что-то сказать. Как-то отреагировать. Но все еще не могу поверить в то, что королева действительно произнесла эти слова. Это не имеет смысла, ведь я никто. Боги наделили меня королевским даром, но во мне нет ни капли королевской крови и я не имею ни малейшего значения по меркам современной Рунахии. Не говоря уже о том, что я собираюсь стать монахиней.

Я же должна была упоминать об этом, когда объясняла королеве Имваде, что пришла, чтобы спасти ее.

Молчание нарушает принц Араунн. Он берет меня за руку, и это дерзкий жест, совсем не такой, как в начале вечера, и громко заявляет:

– Ничто не доставит мне большего счастья.

Я должна говорить так же громко. Я должна заявить, что не могу выйти замуж ни за одного мужчину, потому что собираюсь посвятить всю свою жизнь богине Нин-Анне, но улыбка принца Араунна светла и прекрасна, как и в тот момент, когда он призывал меня ничего не бояться. И я не могу заставить себя ему возразить. Затем толпа разражается аплодисментами, и я не думаю, что меня услышат, даже если я закричу.

После этого все происходит с головокружительной быстротой: премьер-министр поздравляет нас, а королева Имвада кладет руку на мой лоб в знак официального благословения. Дальше совершается церемония обручения, на которой принц Араунн держит меня за руки, принцесса Вария выливает кувшин вина на наши переплетенные пальцы, а королева читает молитву Зумариэлу, богу любви и войны.

Но мне кажется, что все это происходит не со мной. Будто я нахожусь не в королевском дворце, а в каком-то странном сне, и в любой момент меня может разбудить звон монастырских колоколов.

Когда мы, наконец, покидаем пиршественный зал, принц Араунн собирается поговорить со мной, но я понимаю, что не вынесу этого.

– Завтра, – обещаю ему я и убегаю в свою спальню.

Горничная помогает мне снять платье и надеть ночную рубашку, и я велю ей уйти, а затем бросаюсь на кровать, готовая разрыдаться. Но мои глаза сухи, и, когда я смотрю в темноту, хватая ртом воздух и цепляясь пальцами за одеяло, я чувствую лишь гнев.

Я принадлежу Нин-Анне. Я всегда ей принадлежала, а теперь они собираются выдать меня замуж?

Ну уж нет.

Я не первая девушка, столкнувшаяся с таким испытанием. Святая Эруваун, в честь которой назван наш монастырь, тоже хотела стать монахиней, но ее отец был дворянином, который силой вытащил ее из монастыря, прежде чем она успела принять постриг. Она не захотела выйти замуж за человека, которого отец выбрал для нее, и ее объявили обычной преступницей. Нин-Анна сделала ее святой прямо перед смертью девушки. Так что даже в смерти Эруваун стала победительницей.

Я вспоминаю ее историю, и мой гнев превращается в холодную решимость. Я возьму пример со святой Эруваун и отдам себя Нин-Анне. Даже сама королева не сможет меня остановить, потому что я приму постриг до того, как они узнают о моем отъезде.

При свечах я пишу письмо, которое оставляю на своей кровати.

Ваше величество,

я польщена тем, что вы выбрали меня в качестве невесты для своего сына. Это большая честь, но я вынуждена ее отклонить, потому что уже принадлежу Нин-Анне. Богиня выбрала меня еще ребенком, и я не могу ее оставить. К тому времени, как вы прочитаете это письмо, я уже дам ей обет вечного служения.

Небо начинает светлеть, когда я тайком выскальзываю из дворца. Возможно, я могла бы поговорить со стражниками и вызвать карету, но я слишком боюсь, что они получили приказ задержать меня в случае побега, а я никому не позволю себя остановить.

К тому времени, как я добираюсь до дверей монастыря, солнце уже высоко в небе, а вода между булыжниками, накопившаяся после ночного дождя, ослепительно сверкает. Мне жарко, я измождена долгой и быстрой ходьбой, и мне приходится на мгновение остановиться перед знакомой дверью, чтобы вытереть пот с лица. Затем я хватаюсь за ручку-гонг и стучу в дверь так громко, как только могу. Уже через мгновение дверь открывается и передо мной предстает Анабекха.

– Лия? – В выражении ее лица и в голосе видно изумление. – Что ты здесь делаешь?

«Я живу здесь», – хочу сказать я, но слова застревают у меня в горле.

Кажется, Анабекха думает, что мое место во дворце. Она уже слышала о помолвке?

– Что-то не так? – спрашивает она и озабоченно морщит лоб.

– Да, – говорю я, сглотнув. – Пожалуйста, дай мне поговорить с матушкой Уной. Это очень срочно.

– Пойдем, – говорит Анабекха и ведет меня в кабинет матушки Уны, словно я гость, не знающий дороги. – Подожди здесь, я приведу ее.

Дверь за ней захлопывается, и я оглядываю кабинет, в котором все расположено так же, как я помню. Маленький письменный стол, заваленный бумагами, каменная решетка, вылепленная в виде цветов, и фреска с изображением Нин-Анны на стене. Я приходила сюда каждый месяц с тех пор, как оказалась в монастыре, и матушка Уна всегда начинала наш разговор со слов:

– Расскажи мне, чему ты научилась?

Я сжимала руки и рассказывала ей все, а она слушала и кивала. Когда я заканчивала рассказ, матушка Уна ласково указывала мне на все промахи, которые я допустила. Их всегда было так много. Но после их перечисления она улыбалась и говорила:

– Несмотря на все твои недостатки, мало-помалу ты становишься такой, какой хочет видеть тебя Нин-Анна.

И в тот момент мне всегда казалось, что каждый дюйм моей кожи сияет. Кабинет матушки Уны всегда мне казался великолепным, как дворец.

Но не сегодня.

Сегодня я оглядываю комнату, и, хотя в ней ничего не изменилось, она кажется мне маленькой, унылой, тесной, и я чувствую…

– Кровь, – в моих ушах раздается голос и дыхание Рувена.

С громко колотящимся сердцем я разворачиваюсь, но за моей спиной снова никого нет. Рувен мертв. Мне не хочется думать о том, как это произошло, но он мертв. Обеспокоенные призраки, даже если им суждено бродить по земле, не имеют власти над душами верующих. Я должна помнить об этом, иначе сойду с ума.

Внезапно дверь открывается и в комнату заглядывает матушка Уна.

– Чего ты боишься, дитя? – ее голос по-прежнему действует на меня успокаивающе, но я тут же ощущаю себя выше этого.

Нин-Анна, возможно, действительно самая нежная богиня из всех, но, когда мы служим ей в больнице, ни в ком из нас нет места страху.

– Преподобная мать, – говорю я, кланяясь. – Я вернулась.

– Я вижу, – соглашается матушка Уна, садясь за свой стол. – Зачем?

Этот вопрос, словно льдинка, вонзается в мое сердце, и на мгновение я не могу поверить в то, что она его задала.

– Потому что я выполнила свою задачу, – наконец удается сказать мне.

Я выпрямляюсь и поднимаю подбородок, стараясь выглядеть как взрослая женщина, которая заслуживает того, чтобы стать монахиней.

– Я убила Рувена, и вся королевская семья проснулась. Пришло время принятия обета.

В комнате воцаряется тишина, и я жду, что матушка Уна скажет: «Да, конечно» — и поведет меня в часовню. Но она лишь молча смотрит на меня. Я прерываю тишину:

– Вчера вечером королева сказала, что я выйду замуж за принца Араунна. Я думаю, что она хочет политического союза с кем-то, кто бы связал ее семью с современной эпохой. Но ты же знаешь, что я не могу этого сделать. Именно поэтому ты должна позволить мне принести клятву прямо сейчас, пока меня не затащили обратно. Это единственный выход.

Матушка Уна была со мной весь мой первый день в монастыре. Она помогла мне смыть с себя зловоние болезни и смерти моих родителей и обняла, когда я впервые заплакала. Она знает, как много значит для меня служение Нин-Анне и исцеление людей. Но теперь она вздыхает, и морщины на ее бледном лице кажутся еще глубже, чем раньше.

– Возможно, мне следовало сказать тебе раньше, – говорит она с ужасным сожалением в голосе, и осколки ледяного страха пронзают каждую частичку моего тела.

– О чем? – спрашиваю я, затаив дыхание. Но в следующее мгновение мой голос становится громче и яростнее. – О чем вы не сказали мне?

– Ты родилась обычным человеком, но по милости богов обладаешь королевским даром. – Тон матушки Уны мягок, печален и непримирим. – Существует древний закон, принятый на благо всей Рунахии. Простолюдины, обладающие королевским даром, должны присоединиться к королевской семье или умереть.

– Что? Я… я прочитала множество исторических трудов, – говорю я срывающимся голосом. – Но нигде не встречала информации об этом законе.

– Мало кто, не принадлежащий к королевской семье, знает о нем, – объясняет мне матушка Уна. – Это было бы нелегко объяснить простому народу, который считал, что если человек обладает золотым глазом, то он святой. Но я уверяю тебя, этот закон без исключений соблюдали на протяжении веков, чтобы претенденты на трон не восстали и не заявили, что у них есть благословение богов. В последний раз, когда этот закон не соблюли, в королевстве разразилась война самопровозглашенных выскочек.

– Но это было восемьсот лет назад! – протестую я, но матушка Уна поднимает бровь, как бы говоря:

«Наша королева родилась пятьсот лет назад».

Мое лицо краснеет от смущения, но я все равно продолжаю гнуть свою линию.

– В любом случае я изучала эту войну и не собираюсь соблазнять графа и рожать ему трех бастардов. Я собираюсь посвятить себя служению Нин-Анне, а посему никогда не буду занимать высокое положение и рожать детей. Разве этого недостаточно?

– Мне жаль, – говорит матушка Уна. – Служить богам не всегда легко. Благодари их за то, что они благословили тебя и ты не испытала чего-то хуже, чем свадьба с принцем.

– Но… – прерываю ее я, ненавидя собственный дрожащий голос. – Нин-Анна выбрала меня. Ты… Ты сама сказала мне об этом! – выкрикиваю я, утирая слезы, текущие по моему лицу.

– Она выбрала тебя для того, чтобы ты спасла королевскую семью и служила ей, – говорит матушка Уна, и ее слова звучат как мягкий упрек, затем она вздыхает. – Мы и вправду должны были сказать тебе. Но ты так любила монастырь и так хотела остаться здесь. Мы думали… Я думала, что если ты обо всем узнаешь, то начнешь сомневаться в своей миссии.

– Моей миссии? – ошеломленно повторяю я. – Но разве служение Нин-Анне это не моя миссия?

– Ты можешь так же хорошо служить ей во дворце. – Матушка Уна бросает на меня суровый взгляд. – Не приукрашивай свое детское желание занять здесь место божественным повелением.

Все, о чем я могу думать сейчас, и все, что я могу видеть перед собой, – это лица монахинь, которые воспитывали меня. Лицо сестры Энувьи, которая учила меня, как следует подрезать розы в саду, сестры Зенуван, тренирующей со мной удар, который поможет убить Рувена. Ведь это она разрешила мне практиковаться на трупах. Лицо матушки Уны, выслушивающей мои робкие надежды, и лицо Анабехки, которая снисходительно улыбалась мне каждый раз, когда я говорила, что когда-нибудь мы вместе с ней наденем вуаль.

Меня захлестывает горячая, ужасная и яростная волна унижения. Они все знали. Они всегда знали, что я не принадлежу им, и лгали мне.

Раздается стук в дверь.

– Да, – говорит матушка Уна, и Аннабекха распахивает дверь.

– Простите, матушка, – говорит она. – Но…

– Прошу прощения, преподобная матушка! – восклицает принц Араунн, протиснувшись мимо Анабекхи. – Я не хочу вас беспокоить, но моя невеста… – Когда он видит меня, на его лице читается отчаянное облегчение. – О, ты здесь, – говорит он. – Я надеялся, что застану тебя.

– Ваше высочество! – Поднявшись на ноги, матушка Уна низко кланяется принцу.

– Это вы вырастили Лию, не так ли? – спрашивает принц Араунн, поворачиваясь к ней. – И научили ее тому, как спасти нас. Мы у вас в долгу.

– Все это было сделано из любви к вам и богам, – говорит матушка Уна, и я вижу в ее глазах восторг, которого раньше не замечала.

Она смотрит на принца Араунна так, словно он – вся ее надежда и надежда этого мира. Но единственное, о чем могу думать я, пусть это ужасно стыдно и эгоистично, – о том, почему она никогда не смотрела так на меня.

– Вы будете щедро вознаграждены за вашу верность, – говорит принц Араунн. – Могу я поговорить с Лией наедине?

– Конечно! – отвечает матушка Уна, но оглядывается, закрывая за собой дверь.

Ее взгляд, направленный лишь на принца Араунна, ощущается мной, как удар ножом между ребер.

«Или ножом у горла», – шепчет голос в моей голове, который не может принадлежать Рувену, и, вздрагивая, я пытаюсь его игнорировать.

– Твоя служанка пришла ко мне первой, – говорит принц Араунн, прерывая мои мысли и озабоченно хмуря лоб. – Никто, кроме меня, не читал твое письмо. – Он протягивает мне скомканный лист бумаги, в котором хранятся все мои утраченные мечты. – Мне очень жаль, но, кажется, ты не понимаешь, что происходит. Закон…

– Я знаю, – перебиваю его я. – Матушка Уна только что рассказала мне о нем.

Он немного расслабляется, и я понимаю, что в момент, когда он вошел в комнату, он действительно был напуган. Его страх дает мне больше, чем все, что сказала мне матушка Уна, и делает более реальным выбор между смертью и присоединением к королевской семье. Принц Араунн боялся, что я не вернусь, потому что это означало бы, что я приговорила себя к смерти.

Я знаю, что мне следует думать в первую очередь о Нин-Анне, но вдруг мне тоже становится страшно.

– Пожалуйста, вернись со мной, – мягко просит принц Араунн.

И несмотря на то что в моих венах пульсирует страх смерти, мне удается говорить ровным голосом.

– Ты знал, что на празднике состоится наша помолвка. Почему не сказал мне?

Он облизывает губы, колеблясь, но затем отвечает:

– Я думал, ты знаешь. Думал, что все ныне живущие по-прежнему знают, что значит обладать королевским даром. Но после того, как мы расстались прошлой ночью, Вария сказала мне… – Он прерывисто выдыхает. – Тебя ведь воспитывали, не объясняя, что ты станешь одной из нас?

– Нет, – шепчу я, и обида, как тысячи сороконожек, поднимается по моему горлу.

– Мне жаль, – говорит он так просто и честно, что я вздрагиваю и гадаю, правильно ли я расслышала, но, встретив мой взгляд, он повторяет. – Мне очень очень жаль, Лия. Правда. Я бы никому не пожелал такого бремени, но иметь королевский дар – значит нести его. – Он протягивает мне руку. – Пожалуйста, давай вернемся вместе.

Внезапно я вспоминаю, как в хронике святых описывается смерть святой Эруваун:

«Чтобы удержать ее от служения Нин-Анне, ее отец приказал повесить ее. Но прежде, чем свет покинул глаза Эруваун, на нее снизошла сила Нин-Анны. Под ее ногами выросли цветы, и девушка умерла, став святой для богини, которую любила».

Эти слова всегда казались мне прекрасными, но теперь я понимаю, что они означают на самом деле: Эруваун задыхалась и билась в агонии, отчаянно пытаясь нащупать ногами землю, на которую ей больше не суждено ступить. Я тоже должна быть такой храброй. Я должна так же сильно любить Нин-Анну.

Но теперь, когда я стою перед таким же выбором, я понимаю… что хочу жить.

Не для того, чтобы служить богам или ради какой-то благородной цели. Мое тело дрожит от обычного животного отчаяния, и я хочу продолжать дышать.

Медленно и беспомощно я беру принца Араунна за руку.

– Отведи меня обратно, – шепчу я.