===

Итак, я пряталась. Поверить не могу! Я не могла сейчас говорить с Ричардом, я не могла видеть Бардальфа, дежурившего под ее дверью, как сторожевая собака…

Весь день за окном мело, и это могло служить замечательным предлогом непоявления невызванного медика. Но я все равно не могла сейчас говорить с Ричардом, поэтому покинула комнату еще до его пробуждения. Завтракать ему тоже пришлось в одиночестве.

В башне, где я провела большую часть дня, было холодно, и злобно завывал ветер, но мне не хотелось уюта и тепла. Мне хотелось хоть каплю понимания происходящего. Чувства гнева и ярости сменялись волнами ужаса непонятной природы. Я не хотела признаваться самой себе в том, что происходило. Но каждый взгляд на обручальный палец, обремененный двойной обузой, напоминал мне о прошлом вечере.

Чуть более ста лет назад я так же забилась в эту башню, но у меня не хватило мудрости дать себе время на обдумывание. Все происходило так, словно темные морские волны захлестывали меня, не давая сделать и вздоха. Да, пожалуй, это ощущение ближе всего к волнам, мощным соленым валунам холодной воды с прожилками преломляющегося через их поверхность света, вздымающихся над тобой, а потом обрушивающихся на голову…

Такова сила. Выплеснутая из своего первоначального источника, она подобна бесконтрольной стихии, готовой поглощать, уничтожать все на своем пути. И ты протягиваешь к ней руку и ощущаешь эту безграничную мощь, теперь подвластную тебе! Это опьяняет, это сводит с ума… И я не удержала себя. Я взяла все.

Вначале я упивалась этой силой. Еще никогда мои способности не были так велики. Наверное, случись со мной такое годами раньше, я уничтожила бы всех палачей и инквизиторов, растерев их в пыль, прямо вместе с церквями, стенам которых они притворно служили. И далеко не сразу поняла я, что к силе прилагаются и оковы, словно всемогущий джин из восточной сказки, я была рабом своей лампы. Лампы, которую я погасила…

И вот теперь все внутри меня замирало от ужаса. Это был животный ужас, осознания запаха смерти перед самым носом. Как лесные звери, обезумев от вида пламени, бросаются, не разбирая дороги, так и я металась в округлых стенах башни.

На второй день я не выдержала и вечером решилась покинуть свое убежище. Вьюга, бушевавшая почти два дня, улеглась, сменившись пронзительной тишиной и настом снега, укрывшим все вокруг.

Мое тело ощущало себя странно, впрочем, возможно, мне просто казалось. Медленно спускаясь по винтовым лестницам, проходя под высокими готическими сводами галерей и более низкими, оставшимися еще от романской части замка, я прислушивалась к себе и к нему. Когда я впервые вступила в эти стены, мне на мгновение показалось, что я снова под сенью того монастыря, в подвалах которого они терзали мое тело железом, и что сейчас навстречу мне выйдет настоятель со словами «аутодафе» на губах. Но появилась женщина, еще довольно молодая, чтобы быть матерью взрослого мужчины, в закрытых, но богатых одеждах, и в ее взгляде словно полыхал тот самый огонь, которым было принято совершать акт веры.

Потом же весь замок, сами стены этого места стали подвластны мне. Женщина, столь яро противившаяся бракосочетанию сына, даже после проведения церемонии, в конце концов, сошла в могилу и уже не могла портить мне жизнь. За те годы, что мы провели с ней под одной крышей, мне так и не удалось сблизиться с ней и, по сути, толком узнать ее. Мне кажется, даже ее собственный супруг и сын не очень знали ее. Хотя с последним она была ближе всего, пожалуй. По крайней мере, благоволила. К мужу она относилась с некоторым равнодушием, надо сказать, взаимным. Ко мне – с откровенной неприязнью. Но когда ее супруга не стало, она не намного пережила его. Мне показалось это странным, ведь леди Каммингс не производила впечатление человека, испытывавшего нежные чувства к мужу. Они почти не проводили время вместе. Бывали дни, когда даже не видели друг друга… Здоровье у нее было отменное. А потом она вдруг угасла за несколько дней…

Не знаю, почему я думала сейчас об этой женщине, спускаясь по широкой лестнице в нижнюю залу. Внутри меня словно трепыхалось что-то, как маленькая птица, попавшая в силок…

А потом я распахнула дверь и увидела ее – эту сестричку Ричарда, стоящую у темного окна. Она была в белом домашнем платье, волосы почти не убраны, так, словно она недавно поднялась с постели. Маленькая и хрупкая на вид. А внутри – упертая, как ишак!

Напротив же стоял Бардальф. И он держал ее за руку. Я уже не думала – как это возможно, видит ли она его… Меня накрыло волной гнева. И я бросилась к ней, к этой белой мышке, прошмыгнувшей в мой замок под предлогом увидеть брата. А на самом деле – разрушить здесь все, ставить палки мне в колеса! Мне – Клер Инес Барбацзуро, ведьме, чародейке!

Больше она не посмеет встать на моем пути.

+++

Вчера почти весь день я провел один. Люсия не выходила из комнаты, однако явно чувствовала себя лучше. И это меня чрезвычайно радовало, учитывая, что из-за снежных заносов доктор так и не смог добраться до нас. Клер тоже не показывалась. Трудно сказать, где она проводила время, ведь ей было не покинуть замок. Поэтому большинство трапез и остальную часть дня я был предоставлен сам себе. Некоторое время я продолжал отвлекать себя от раздумий о письмах, найденных в покоях Леди Каммингс, проводя время в библиотеке. Но уже к середине дня понял безуспешность этих попыток. Обычно хорошим способом развеяться для меня являлась длинная прогулка на свежем воздухе, но поскольку нынешние погодные условия этому не благоволили, я снова выбрал местом променада замок, на этот раз дав своим ногам винтовую задачку, а не линейную. И отправился на более высокие уровни этого строения.

Большая часть жилой области замка за последние дни стала уютнее, регулярно отапливаемой, и в целом куда более подходящей для жизни, чем в первые мои дни здесь. Однако в этой части царил холод и запустение. Мне чудилось, словно я во время одной из своих дальних конных прогулок случайно забрел в средневековый замок, давно оставленный своими обитателями и лишь безмолвно хранящий тайны тех, кто когда-то в нем жил.

В какой-то момент устав чувствовать себя героем готического романа, я решил вернуться вниз, и к своему удивлению и досаде осознал, что заблудился.

Некоторое время стоя в недоумении, я размышлял, как такое могло случиться, пытался мысленно простроить пройденный путь. Заблудиться в доме казалось совершенной глупостью. И, тем не менее, вот стоял я посреди темного коридора с канделябром в руке, оглядываясь на очередную лестницу и несколько невысоких деревянных дверей, видимо, ведущих в какие-то подсобные помещения. Ради интереса я попробовал их, но они оказались заперты. Пытаясь сориентироваться по сторонам света, я продолжил путь по коридору и вышел в тупик. Коридор просто закончился сплошной каменной стеной, без кресел, картин и чего-либо, призванного скрасить окраину помещения.

– Хотя бы гобелен повесили, – зло произнес я во мрак и от накатившей досады слегка пнул стену. Видимо, я недооценил силу досады, потому как сразу согнулся, растирая ушибленный палец. Странный шипящий звук раздался почти у самого уха, и я с удивлением обнаружил, что камень, по которому я так больно заехал ногой, вдвинулся в стену, и в этот момент меня что-то ударило по голове. Несильно, но довольно ощутимо.

Я отодвинулся и поднялся. Примерно чуть выше уровня пояса в стене сбоку открылся проем, его откинувшаяся крышка и ударила меня, пока я сидел на полу и разглядывал подвижный камень. Поднеся туда свечу, я увидел в глубине тайника нечто похожее на книгу. Неожиданно дом, отказавшийся отвечать на мои вопросы, решил поделиться одним из своих секретов.

Аккуратно протянув руку, я извлек содержимое тайника. Стопка пожелтевших листов в рассохшемся кожаном переплете оберегалась от полного рассыпания накрест перевязанной голубой лентой. Я закрыл крышку обратно, и с тем же тихим шорохом камень внизу выдвинулся в первоначальное положение. Теперь в моих руках была стопка тайн этого замка, а передо мной все та же глухая стена. Впрочем, это могли оказаться и невинные романтические послания, спрятанные какой-нибудь юной особой от своей не в меру строгой матери. Сидеть в каменном тупике больше не хотелось. Освещая путь, я прошел немного обратно и отворил дверь в единственную незапертую в этой части комнату. Небольшое пространство за дверью, похоже, когда-то являлось комнатой прислуги, возможно, какой-то из горничных. Я расположился за небольшим столиком, установив на него канделябр, и потянул за конец ленты.

Больше не стягиваемые шелком, листы вздохнули и приподнялись, я раскрыл книгу. За кожаной обложкой аккуратными строчками роились выведенные буквы.

«Мои опасения оказались не беспочвенными. Ронан не хочет и слушать. Вчера после долгих пререканий мне все-таки удалось убедить его в необходимости этого союза. Он так печется о чистоте крови, но отказывается понимать, что в этом и проблема. «У них не местные корни, что за фамилия?» – с презрением говорит он. Я чуть не обрушила на его голову том истории, специально принесенный из библиотеки для аргументации. Именно эта семья и нужна нам. Их кровь спасет Бардальфа. Но этот упертый человек не в состоянии думать ни о чем, кроме древнего имени, лошадей, собак и охоты! Он не видит происходящего в упор!

На днях я отправляюсь к ним. Надеюсь, за это время мои мужчины не наделают глупостей. Они оба совершеннейшие дети! Им бы только носиться верхом по холмам! И если бы вопрос был лишь в делах, я бы и не возражала. С первого дня нашего супружества я взяла на себя весь замок и готова продолжать нести это бремя в одиночку. Отсутствие помощи со стороны супруга не тяготит меня, но его слепота в этом вопросе удручает. Молю Бога, чтобы мне удалось организовать этот брак.

Бардальф перенял силу отца и деда в преумноженном виде, и если не найти ей правильного обрамления, нас ждет катастрофа».

Потеряв представление о времени и пространстве, я нырнул в прошлое через пожелтевшие листы в руках. История, развернувшаяся передо мной через фрагменты найденного дневника, постепенно проливала свет на те тайны, которые я силился понять и связать обрывочные факты, как надеялась хозяйка этих записей, что связь с нашей семьей прольет свет на ее сына.

«Теперь уже поздно. Я опасаюсь худшего. Но ничего уже не могу сделать», – писала она о поспешном браке сына.

«Молодая девушка, хрупкая и гибкая, словно восточная танцовщица, с глубоким взглядом и копной с трудом поддающихся прическе черных как воронье крыло волос…» – описывала она свою нежеланную невестку Клер Инес Барбацзуро. Мою Клер, сочетавшуюся браком с ее сыном более столетия назад…

В своем дневнике Катрин Каммингс, несмотря на неприязнь к жене сына, высказывала надежду, что, возможно, все обойдется, и даже в отсутствии подходящего, по ее мнению, человека рядом, молодой Каммингс сможет справиться с той силой, что передалась ему по наследству. И только ближе к последним страницам, явно принадлежавшим уже другому дневнику, который Леди Каммингс вела последние годы своей жизни, она пишет:

«Вынуждена признать, что я ошибалась. Столь многого не видела… И теперь нет рядом Ронана – последней нити, которая балансировала эту хрупкую конструкцию. Я попыталась поговорить с сыном, но он и слушать не хочет, считая, что я предубеждена в отношении его жены. Но она же просто пьет из него кровь!

Теперь, когда он последний живущий из рода Каммингсов, она получит все».

И уже на последней странице:

«У меня больше нет сил писать. Я приказала служанке спрятать мои дневники, когда я уйду. Все равно уже больше ничего не сделать, пусть хотя бы моя боль и страдание не предстанут перед глазами этой женщины. Пусть она запомнит меня как стоявшую против нее до конца!

Силы покинули меня вместе с мужем. Теперь мой путь только туда, к нему… Но меня терзает, что я ничем не смогла помочь сыну! Мой мальчик… Доверчивый, ослепленный женской красотой, как многие другие представители его пола… А она поглотит его целиком, без остатка. Я не верю в призраков, не верю, что после смерти смогу являться и мучить эту женщину за то, что она сделала. Но если есть благословения и проклятия, то самые сильные те, что произносит мать. Пускай же, если мой сын не найдет покоя, то будет лишена его и она! И пока страдает он – она будет навечно связана с ним!

В радости и в горе, в болезни и страдании… Она подписала договор, так пусть же несет ответственность за росчерк своего пера.

…»

Лист выскользнул из моих рук. И холодный липкий ужас комком зашевелился в животе. Все это время в стенах замка было замуровано материнское проклятие!

Мои раздумья прервал крик. Женский крик пронзительным эхом раскатился по каминным стенам, сотрясая их до основания. Леденящий, как те слова, что я только что прочел.

Я вскочил и бросился прочь из комнаты, по коридору, вниз по винтовым лестницам… Следуя за голосом, приведшим даже стены в ужас. Не знаю, как я нашел путь, но почти в полном мраке, толком не разбирая дороги, я в конце концов выбежал на широкую мраморную лестницу и с силой распахнул двери нижней залы, откуда так часто раздавалась таинственная фортепьянная музыка, а теперь – женский пронзительный вопль.

У дальнего окна прижимала окровавленные руки к груди полулежащего мужчины Люсия. Ее белое одеяние было также окроплено алыми пятнами. Рядом с ними, замерев в ужасе, стояла Клер, растрепанная, в длинном черном платье, словно была тенью, а не живым человеком. Единственным ярким пятном была кровь на ее руках, которые она прижимала к своему лицу и груди.

Мужчина, лежавший на полу с разодранной грудью, был бледен и странно одет. Но главное – чрезвычайно похож на тот проклятый портрет в галерее.

Однако на размышление времени не было. Я поспешил к ним, на ходу расстегивая жилет и манжеты.