Я даже вкуса еды не почувствовала. И зачем только наряжалась? В этом нелепом джинсовом платье я выгляжу так, будто собралась на свидание в какое-то дешевое кантри-кафе, а не на деловую встречу. Ведь именно так все и преподносилось. По крайней мере, он сам так сказал. И я согласилась. Вообще-то, это я громче всех твердила, что это никакое не свидание. Я повторила это Чарли, Шелби и каждому, кто хоть мельком взглянул на меня перед уходом с ранчо, — это, блять, не свидание.
Тогда почему такое чувство, будто мое сердце просто растоптали?
Я уставилась на папку с документами в руках. Его слова все еще звучали в голове — взвешенные, тактичные, честные. Слишком честные. Из-за такой честности на него даже разозлиться невозможно. И это куда хуже, чем если бы он пришел с наездом, сыпал жадными заумными терминами и пытался подмять меня под себя. С этим я могла бы бороться. С этим я бы боролась. Но что мне делать с этим?
Холланд Ладлоу предлагает чертовски хорошую сделку. Более чем честную цену. Кейсон даже не забыл упомянуть, как много «Уайлдхейвен Шторм» значит для моей семьи и для меня лично. Он сказал, что не хочет ничего у нас отбирать. Напротив, он намекнул, что, расставшись с небольшим куском земли, мы сможем спасти все остальное. Сохранить наше наследие, чтобы будущим поколениям Штормов вообще было что передать.
И вместо того чтобы проявить благоразумие, увидеть в этом возможность и выслушать его как взрослая женщина, я чувствую себя ничтожной.
Будто я сокрушительно проиграла. Будто подвела абсолютно всех.
Поэтому я поступила так, как поступил бы любой невзрослый человек. Сбежала. Слезы подступили мгновенно, обжигая глаза, и сдерживать их уже не было сил. Нельзя было позволить ему увидеть, как я расклеиваюсь. Не там. Не в зале, полном людей. Я оставила Кейсона в полном шоке, прижала папку к груди и выскочила из бистро под оглушительный звон колокольчиков над дверью.
Мой пикап стоит чуть поодаль, под осинами у самого края парковки. Дрожащей рукой я достаю ключи из кармана, пальцы не слушаются, а слезы вот-вот хлынут ручьем.
Просто дойди до машины, Мэтти.
Я заставляю ноги двигаться быстрее по асфальту.
— Мэтти! — доносится сзади крик Кейсона, как раз когда я касаюсь дверной ручки.
Я зажмуриваюсь. Черт бы все побрал.
— Пожалуйста, — запыхавшись, умоляет он, и я слышу, как его шаги хрустят по гравию. — Остановись. Просто посмотри на меня.
— Не могу, — выговариваю я, все еще стоя лицом к машине. Плечи у меня дрожат.
Слышу, как за моей спиной он замедляет шаг, а затем останавливается. Он не трогает меня сразу. Дает мне секунду. Еще одну. И наконец я чувствую его руку. Он осторожно разворачивает меня, его пальцы на моем плече теплые и надежные.
Я не поднимаю глаз.
— Я в пяти секундах от того, чтобы разрыдаться, — шепчу я.
— Так рыдай, — тихо отвечает он. — Я тебя держу.
И в то же мгновение я сдаюсь.
Его руки крепко обнимают меня, укутывая сильным, теплым телом, и не упасть в них просто невозможно. Я плачу — навзрыд, но беззвучно, как плачут, когда слишком долго все держат в себе. В этом нет никакой красоты или изящества. Только первородная, идущая из самой глубины боль. А Кейсон просто меня держит.
Я утыкаюсь лицом в его грудь, пальцами впиваясь в ткань его рубашки, словно это единственное, что удерживает меня на земле. Его запах успокаивает. Он знакомый, безопасный и опасный одновременно.
Когда рыдания наконец стихают, я отстраняюсь, и он берет мое лицо в ладони. Большими пальцами вытирает мокрые дорожки со щек.
— Я не хотел сделать тебе больно, — говорит он.
— Знаю.
— Я не пытаюсь все испортить. Я хочу, чтобы стало лучше.
— Знаю, — повторяю я.
Он приподнимает мой подбородок. Его взгляд пристальный, яростный, темный и полный чего-то такого, чему я не могу найти названия, но ощущаю глубоко в груди. А затем он наклоняется и прижимается губами к уголку моего глаза, как раз когда оттуда скатывается очередная слеза. Он зацеловывает ее, затем следующую. И наконец его губы находят мои.
Сначала поцелуй мягкий. Нежный. Осторожный. Будто он спрашивает разрешения. Но затем он становится глубже, и все вокруг меняется.
Я сжимаю его рубашку в кулаках и притягиваю его ближе. В моем ответном поцелуе нет никакой осторожности. Только голод и отчаянная нужда. В него вылились годы скопившегося одиночества и горя. Груз того, что я была опорой и спасителем для всей семьи, испаряется. Сейчас, впервые в жизни, мне хочется, чтобы обо мне просто позаботились. Чтобы меня обняли. Чтобы я была нужна. Чтобы меня целовали именно так.
Я вообще не замечаю, что происходит вокруг. Только ощущение его губ на моих, жар, разливающийся внизу живота, и тоска, которая накатывает, стоит нам оторваться друг от друга лишь для того, чтобы вздохнуть и снова утонуть в поцелуе. Снова и снова, словно мы захлебываемся друг в друге и никак не можем напиться.
Где-то вдалеке смутно слышны смех и разговоры. Стук двери. Шаги, шуршащие по гравию. Но все это кажется бесконечно далеким. Мы спрятаны здесь, полускрытые деревьями и темнотой вайомингской ночи.
Когда я наконец отстраняюсь, чтобы перевести дыхание, то утыкаюсь лбом в его грудь.
— Я не могу думать, — бормочу я.
— Вот и отлично, — отзывается он. — Ты слишком много, блять, думаешь.
Я едва не смеюсь, но получается лишь мокрый, прерывистый всхлип.
— Отдай ключи.
Я поднимаю голову от этого приказного тона.
— Что?
— Мы едем ко мне. Я поведу, — говорит он.
Я оглядываюсь, осматривая парковку.
— А как же твой пикап?
— Да пусть хоть на штрафстоянку забирают, мне насрать, — отвечает он.
— Кейсон…
— Просто отдай ключи, Мэтти. Пожалуйста.
Я колеблюсь долю секунды, а затем протягиваю их. Он открывает дверь, и я забираюсь внутрь первой, швыряя зажатую в руке папку с документами на коврик у пассажирского сиденья, и пересаживаюсь на середину дивана. Он садится следом и, устроившись за рулем, тут же притягивает меня к себе, обнимая за плечи. Будто боится, что любое расстояние разрушит чары, под которые мы попали.
И я позволяю ему это.
Мы едем в тишине, нарушаемой лишь гулом шин по дороге. Деревья уступают место открытому шоссе, затем холмам, которые то вздымаются, то убегают вниз по долине. До Айронхорса тридцать километров, но Кейсон докатывает нас туда, как мне показалось, минут за пять.
Мы тормозим перед его хижиной. Он глушит мотор, но выходить не спешит. Просто поворачивается ко мне.
— Ты уверена, что все нормально?
Я понимаю, о чем он. Он не давит на меня. Он дает мне возможность пойти на попятную, если я захочу.
Но я не хочу.
— Уверена.
Он кивает и открывает дверь. Я иду за ним к крыльцу и жду на верхней ступеньке, пока он отпирает замок. Когда мы заходим внутрь, я осматриваюсь — здесь все простое, суровое, чисто мужское, чистое и без лишнего хлама. Деревянные панели на стенах. Кожаный диван. Дровяная печь, от которой едва уловимо пахнет дымом и сосной. Этот дом ему подходит. Земной. Теплый.
Он меня не торопит. Не наседает. Просто берет за руку, когда мы оба сбрасываем сапоги, и ведет через гостиную к спальне.
Стоит нам переступить порог, как его губы снова находят мои. Одежда сползает медленно. Вещь за вещью, пока наши руки изучают друг друга.
Я выправляю его рубашку из джинсов, запускаю ладони под подол и провожу по прессу. Мышцы вздрагивают, когда мои ногти задевают кожу.
Он не раздевает меня так, словно куда-то спешит. Он делает это так, будто разворачивает ценный подарок: расстегивает молнию на платье и спускает его с моих плеч. Джинсовая ткань падает ошметком к моим ногам. Его губы находят чувствительное место у основания шеи, и он мягко целует кожу, увлекая меня спиной к кровати.
Я запрокидываю голову, открываясь ему. Он спускается поцелуями к ключице и ниже, пока его язык не касается ложбинки груди прямо над краем бюстгальтера. Он накрывает ладонью одну налившуюся грудь и проводит кончиком пальца по соску. От его прикосновения и трения хлопка о натянувшуюся кожу я выгибаюсь ему навстречу. Он усмехается и повторяет движение. В этом нет никакой спешки. Никакой безумной суеты. Дело не в похоти, хотя и она тут есть. Дело в близости. В возможности отпустить себя. В подчинении чему-то, что зрело внутри с того самого дня, как он сел рядом со мной в кафе у Иммы Джин.
Он держит мой взгляд, подхватывая меня на руки, и опускает на кровать. Затем отстраняется, и его глаза медленно скользят по моему телу, словно он пытается меня запомнить.
И впервые за целую вечность я чувствую себя нужной. Я больше не Мэтти Шторм, управляющая ранчо, упрямица и боец. Я просто женщина. Чертовски уставшая женщина. И в руках Кейсона, хотя бы на эту одну ночь, я позволю себе быть слабой. Позволю боготворить себя.
Быть его.