— Тань, садись в машину.

Воронов возник на пороге моего кабинета внезапно, как черт из табакерки. В одной руке — ключи от служебной «девятки», в другой — термос с кофе, который он предусмотрительно захватил из комнаты отдыха. Видимо, опять не спал. Или спал, но мало. Или спал, но ему снова приснилась фигура в капюшоне.

— Зачем? — я оторвалась от бумаг, которые перебирала в сотый раз в надежде найти то, что мы упустили. — В лесу уже все осмотрели. Криминалисты, эксперты, кинологи с собаками. Ты сам говорил — чисто.

— Все, да не все. — Он бросил ключи на мой стол, и они звякнули с той раздражающей уверенностью, с какой обычно падают улики, переворачивающие дело с ног на голову. — Мы не нашли место убийства.

— Место убийства? — я нахмурилась. — Тела нашли. Овраг, сто метров от забора.

— Это место захоронения, Тань. Не убийства. — Воронов присел на край моего стола, чуть не смахнув стопку папок. — Мы с тобой вчера договорились: он убивает в лесу. Рядом с домом. Потому что тащить тело через весь поселок — идиотизм. Но где именно? Где-то же он это делает. Где-то, где его никто не видит, где он может контролировать ситуацию. Где девушки идут за ним добровольно. Где...

— Где они не сопротивляются, — закончила я, и меня осенило.

— Именно. — Воронов ткнул в меня пальцем, как в особо догадливую студентку. — Следов химического вмешательства в их телах нет. Никаких препаратов, никакого алкоголя, никаких наркотиков. И при этом — ни сломанных ногтей, ни следов борьбы, ни синяков от захватов. Их просто задушили. Как котят. И они не сопротивлялись.

— Это странно. — Я отложила ручку. — Очень странно.

— Не то слово. Как можно не сопротивляться, когда тебя душат? — Воронов встал и начал мерить шагами мой тесный кабинет. — Ладно, первые минуты. Если она думала, что это игра. Удушение как сексуальная практика — не редкость. Допустим, клиент предложил «поиграть», она согласилась. Но дальше-то? Когда воздуха начинает не хватать, когда легкие горят, когда тело бьет тревогу на уровне инстинкта — люди цепляются за горло. Пытаются разжать пальцы. Дают доступ кислороду. Часто ломают ногти. У этих — ничего. Ноль. Чистые руки, целые ногти, спокойные лица.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Как такое возможно?

Я вздохнула. Пришло время доставать из рукава профессиональные козыри.

— Есть способ, — сказала я. — Старый, как мир. Не надо никаких препаратов. Никакого хлороформа. Никаких инъекций.

— И что же это за магия?

— Сонная артерия, — я встала и подошла к анатомической схеме на стене, которую повесила еще в первый год работы. — Вот здесь, — я показала на шею, — проходит сонная артерия и яремная вена. Если пережать их одновременно и с достаточной силой — кровь перестает поступать в мозг. Человек теряет сознание за несколько секунд. Десять, максимум пятнадцать. Он даже не успевает понять, что произошло.

— И для этого не нужны препараты, — медленно произнес Воронов, подходя ближе к схеме.

— Не нужны. Только знание анатомии и правильный захват. Этому учат в боевых искусствах. В армии. В некоторых... специфических кругах. Пережал — жертва обмякла. И тогда уже можно душить без сопротивления. Она даже не проснется.

— Твою мать, — выдохнул Воронов. — То есть наш убийца — не просто какой-то псих с веревкой. Он обучен.

— Либо обучен, либо у него огромный опыт. Либо и то, и другое. Чтобы пережать сонную артерию с первого раза, без борьбы, без суеты, семь раз подряд — нужен навык. Он знает, куда жать. Знает, сколько держать. Знает, как уложить тело, чтобы не оставить синяков. Это профессионализм, Серёж. Страшный, извращенный, но профессионализм.

Воронов помолчал, переваривая. Потом взял ключи со стола и направился к двери.

— Именно поэтому мы едем в лес. Прямо сейчас.

— Зачем? Там уже все осмотрели, — повторила я. — Криминалисты прочесали каждый сантиметр.

— Они искали улики. Следы. ДНК. Орудия убийства. — Он обернулся на пороге. — А мы будем искать место. Где-то там, между домом и оврагом, есть точка, где он это делал. Укромное место. Безопасное. Куда можно привести женщину, не вызывая подозрений. И я хочу понять, почему они шли за ним добровольно. Что он им обещал? Что говорил? Почему они не боялись леса?

Я накинула пальто и пошла за ним. В конце концов, он был прав. Место убийства — это не просто географическая точка. Это часть портрета убийцы. Его выбор. Его ритуал. Его почерк.

Через сорок минут мы уже стояли на краю леса, там, где задний двор Полянских упирался в густой ельник. Декабрьский день был серым и тусклым, голые ветки деревьев чернели на фоне низкого неба. Где-то вдалеке, в ста метрах отсюда, был овраг — то самое место, где Саша Полянский нашел руку. Но между забором и оврагом было еще сто метров леса. Сто метров тишины, мха и палой листвы.

— Смотри, — Воронов присел на корточки и показал на едва заметную тропинку, уходящую вглубь. — От задней калитки Полянских ведет дорожка. Неофициальная, не заасфальтированная, но утоптанная. Кто-то здесь ходит. Регулярно.

— Саша, — предположила я. — Он же играет в лесу. И Лев выносит мусор.

— Мусорный бак в другой стороне. А Саша... — Воронов встал и пошел по тропинке. — Саша, может, и ходит. Но тропинка ведет не к оврагу.

Мы шли медленно, глядя под ноги. Лес был тихим, даже слишком тихим для декабря — ни птиц, ни ветра, только хруст наших шагов по мерзлой земле. Тропинка петляла между деревьями и внезапно вывела нас к небольшой поляне.

Поляна была странной. Слишком ровной. Слишком аккуратной. Посередине стоял старый пень, а вокруг — несколько бревен, явно принесенных сюда специально. Как скамейки. Как места для сидения.

— Кострище, — Воронов показал на круг из камней в центре. — Старое. Но использовалось.

— Место для пикников? — я огляделась. — Или...

— Или место, куда можно привести женщину, не вызывая подозрений, — закончил он. — «Пойдем, у меня тут уютное местечко. Костер разведем. Вино выпьем». Романтика. Девушка расслабляется. Не боится. А потом — прием с сонной артерией, и все. Ни криков. Ни борьбы. Ни следов.

Я медленно обошла поляну. Здесь было что-то еще. Что-то, что не давало мне покоя.

— Серёж, — позвала я. — Посмотри на деревья.

Со стороны дома Полянских деревья росли гуще, но с этой стороны поляны... Их было меньше. И между стволами открывался вид.

Вид на дом.

Прямо на окна второго этажа.

На спальню.

— Вот почему здесь, — прошептала я. — Он не просто убивал. Он делал это, глядя на их окна. Он сидел здесь, смотрел, как горит свет в их спальне, и убивал.

— Семь раз, — так же тихо ответил Воронов. — Семь женщин, семь ночей, и каждый раз — с видом на дом.

Мы стояли молча, глядя на темные окна коттеджа. Где-то там, внутри, Тая Полянская писала свою книгу про розы, которые врут. Саша собирал свой «Тысячелетний сокол». Лев... неизвестно что делал Лев. Может быть, смотрел на мониторы, где тридцать пять камер показывали ему каждый уголок его золотой клетки.

— Вопрос все еще открыт, — сказала я наконец. — Почему они шли за ним в лес? Ладно, адрес Полянских звучал убедительно. Ладно, дом выглядел богато. Но потом? Он встречал их и говорил: «Пойдемте в лес, там у меня костер и пень»? И они соглашались? Семь раз подряд?

— Может, он представлялся кем-то из семьи, — Воронов пожал плечами, но голос его звучал неуверенно. — «Я Лев Полянский. Жена уехала, сын у бабушки. Не хочу светиться в доме — камеры. Давай в лесу посидим, у меня там беседка».

— Беседки нет.

— Они этого не знали.

— Или знали, — я задумалась. — Что, если они знали, куда идут? Что, если это был не просто вызов? Что, если убийца — кто-то, кого они уже знали раньше? Кому доверяли?

— Сутенер? — предположил Воронов.

— Или постоянный клиент. Или кто-то, кто работал с ними раньше. Кто-то обаятельный. Кто-то, кто умеет убеждать.

— Как Лев, — тихо сказал Воронов.

— Как Лев, — согласилась я.

Мы еще раз обошли поляну, сфотографировали все на телефон, отметили координаты. Воронов вызвал криминалистов — пусть еще раз проверят, может, найдут что-то, что пропустили в первый раз. Хотя я сомневалась. Убийца был аккуратен до маниакальности. Ни окурков, ни фантиков, ни следов костра, который мог бы привлечь внимание. Только старый пень и бревна, которые выглядели так, будто лежат здесь сто лет.

— Знаешь, что меня бесит? — сказала я, когда мы шли обратно к машине. — У нас есть место. У нас есть метод. У нас даже есть мотив — или три мотива на выбор. Но у нас нет ответа на главный вопрос.

— Кто, — кивнул Воронов.

— Кто. Человек, который знает анатомию. Который знает систему камер. Который знает, куда ведет тропинка и где слепая зона. Который наблюдает за домом и убивает, глядя на окна спальни. Кто он?

Воронов остановился у машины и посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Есть еще кое-что, — сказал он. — То, о чем я не хотел говорить, пока мы не увидим место своими глазами.

— Что?

— Тропинка. От дома до поляны. Она утоптанная. По ней ходят. И я не думаю, что это убийца.

— А кто?

— Саша, — сказал он. — Тропинка слишком узкая. Взрослый мужчина оставляет другие следы. А тут... я смотрел под ноги. Маленькие шаги. Детские.

Я похолодела.

— Ты хочешь сказать, что Саша Полянский знает об этом месте?

— Я хочу сказать, что он здесь играет. Регулярно. И либо он не знает, что здесь происходило... либо знает. И молчит.

Мы сели в машину. Воронов завел двигатель, но не трогался с места. Мы оба смотрели на лес — темный, молчаливый, хранящий свои секреты.

— Завтра, — сказала я. — Завтра я хочу поговорить с Сашей. Без родителей.

— Это законно?

— С психологом — да. Если родители не против.

— Лев будет против.

— Значит, будем говорить при нём.

Воронов хмыкнул и наконец выехал на дорогу.

— Знаешь, Абрикосова, иногда мне кажется, что самое страшное в этом деле — не трупы. Не маньяк. Не камеры. А этот ребенок, который слишком много знает и слишком спокоен.

Я ничего не ответила. Потому что думала точно так же.