Офис гудел, как улей. После нашей находки в лесу Воронов поднял на уши всех — криминалистов, кинологов, даже ботаника какого-то вызвали, чтобы изучил мхи на той поляне (вдруг они скажут что-то важное? я сомневалась, но возражать не стала). Я сидела за своим столом, разбирала расшифровки телефонных разговоров жертв, когда услышала, как Серёга чертыхнулся сквозь зубы и снял наушники.

— Тань. Иди сюда. Слушай.

Он выглядел странно. Хмурый, сосредоточенный, но при этом в глазах — что-то похожее на страх. Нет, не страх. Изумление, смешанное с неверием. Так выглядит человек, который только что увидел, как кошка открыла дверной замок лапой, и теперь пытается осознать, что мир сложнее, чем он думал.

Я подошла и встала у него за плечом. Он щелкнул кнопкой ноутбука, вытащил наушники из гнезда и включил динамики.

— Служба спасения слушает, — раздался женский голос. Спокойный, дежурный, с легкой усталостью — видимо, смена близилась к концу или только началась, что для диспетчера примерно одно и то же.

И следом — детский голос.

Звонкий. Четкий. Совершенно спокойный:

— Здравствуйте. Меня зовут Александр Полянский, мне шесть лет. Я нашел тело в лесу недалеко от дома. Я его почти не трогал, только откопал руку немного, но я не знал, что это мертвец, так что мои отпечатки на руке — случайность.

Диспетчер, судя по паузе, слегка опешила.

— Александр, ты уверен?

— Уверен, — ответил ребенок, и в его голосе прозвучала та самая горделивая нотка, которую я уже слышала при нашей первой встрече. — Это человеческая рука. Остальное тело под землей. Судя по трупному окоченению, она тут давно. Я никуда не уходил, стою рядом с рукой. Само тело под землей. Сюда можно дойти по тропинке от дома. Я вас встречу.

Воронов поставил запись на паузу и посмотрел на меня.

— Господи. Ему же шесть?

— Шесть, — я опустилась на стул рядом с ним. — Шесть лет.

— Таня, я в свои шесть лет палкой крапиву бил. Я про отпечатки на трупах даже не думал. Больше скажу — я о них даже не знал! — Он вскочил и начал ходить по офису, что всегда было признаком крайней степени взволнованности. — Это же... это... Как это называется по-вашему, по-психиатрически?

— Ты про что именно?

— Про это все! — он ткнул пальцем в ноутбук. — Ребенок нашел труп. Ребенок. Шестилетний. Он не плакал. Не кричал. Не убежал к маме. Он позвонил в службу спасения и выдал профессиональную сводку! «Трупное окоченение». «Мои отпечатки — случайность». «Я вас встречу». Это разве нормально?

— Нет, — признала я. — Это не нормально. Но и не обязательно патология.

— А что же это?

Я вздохнула и попыталась собрать мысли, разбегающиеся, как тараканы при включенном свете.

— Вариантов несколько. Первый — защитная реакция психики. Ребенок столкнулся с травмирующим событием, и его мозг временно переключился в режим «рационального анализа», чтобы не сойти с ума от ужаса. Это называется диссоциация. Он как бы смотрит на ситуацию со стороны, как на кино или на задачку из учебника.

— В шесть лет — диссоциация?

— Детская психика гибче взрослой. Она может выдавать очень странные реакции на стресс. Но...

— Но? — Воронов остановился и посмотрел на меня.

— Но текст не выглядит как заученный. Ты это заметил? Он говорит своими словами. Он использует термин «трупное окоченение» — и использует правильно. Он понимает, что отпечатки на теле — это улика. Он предлагает встретить полицию. Это не просто защитная реакция. Это... компетентность.

— Компетентность шестилетнего ребенка в вопросах криминалистики, — Воронов покачал головой. — У меня в участке есть стажеры, которые звонят хуже.

— И это возвращает нас к тому, что я думала с первого дня, — сказала я. — Саша Полянский — необычный ребенок. Очень необычный. Возможно, с высоким интеллектом. Возможно, с расстройством аутистического спектра в легкой форме — это объяснило бы его эмоциональную холодность и гиперфиксацию на деталях. А возможно...

— Социопатия? — Воронов произнес это слово тихо, почти шепотом. — Ты говорила — социопат не равно серийный убийца. Но...

— Но социопатия — это расстройство личности, которое характеризуется отсутствием эмпатии, неспособностью к эмоциональной привязанности и манипулятивным поведением. В шесть лет такой диагноз не ставят. Это возраст, когда личность только формируется. Но... некоторые черты можно заметить.

— От отца к сыну? — спросил Воронов. — Ты сама говорила: почти каждый серийный убийца — социопат. И если Лев...

— Лев — не серийный убийца, — перебила я, но мой голос прозвучал менее уверенно, чем мне хотелось. — У него алиби.

— Знаю. Но ты посмотри на эту семью. Отец — хищник с черным юмором, который спокойно примеряет на себя роль убийцы. Мать — женщина, которая запирает себя в золотой клетке с тридцатью пятью камерами и пишет сказки про розы-обманщицы. Сын — шестилетний гений криминалистики, который находит труп и выдает сводку круче, чем иной опер. Это нормальная семейка, Тань?

— Нет, — признала я. — Это не нормальная семейка. Но «не нормальная» не равно «преступная».

— А что, если...

Он замолчал на полуслове и уставился в стену. Я знала этот взгляд. Он только что сложил какой-то пазл у себя в голове.

— Что? — спросила я.

— Что, если мальчик — не просто свидетель? Что, если он знает больше?

— О чем?

— Обо всем. О лесе. О тропинке. О поляне. О человеке в капюшоне. — Воронов снова сел за ноутбук и начал перематывать записи. — Смотри. Саша сказал: «Сюда можно дойти по тропинке от дома». Он знает тропинку. Он знает, куда она ведет. Он знает место, где нашли тела. Но он не говорит: «Я гулял и случайно нашел». Он говорит так, будто... будто ожидал там что-то найти.

— Он же играл в палеонтологов, — напомнила я. — Искал кости динозавров.

— В декабре? В мерзлой земле? Тань, динозавров ищут летом, в экспедициях, с кисточками и лопатками. А он копался в листве один, в ста метрах от дома. И нашел именно то место, где были закопаны семь тел.

— Думаешь, он знал, где копать?

— Не знаю. Но я хочу это выяснить.

Воронов снова включил запись. Голос диспетчера и голос Саши звучали в тишине офиса, как диалог из какого-то сюрреалистичного спектакля.

— Александр, ты один дома? — спрашивала диспетчер, явно пытаясь понять, есть ли рядом взрослые.

— Да. Папа в магазине, мама пишет книгу и просила не мешать. Но это важнее. Алло, вы записываете разговор?

— Да, записываем.

— Хорошо. Это может быть важно для полиции. Я слышал, что записи разговоров со службой спасения используют как доказательства в суде. Это правда?

Пауза. Я представила лицо диспетчера. Бедная женщина. Она готовилась услышать плачущего ребенка, а получила маленького адвоката.

— Да, Александр, это правда. Ты не боишься? Ты нашел тело, это может быть страшно.

— Нет. Я не боюсь. Мертвые не кусаются. Это папа так говорит.

Воронов снова остановил запись.

— «Мертвые не кусаются. Это папа так говорит». Ты это слышала?

— Слышала.

— И что ты думаешь?

Я не ответила. Потому что думала я много и сразу, и ни одна из моих мыслей мне не нравилась.

— Я хочу поговорить с ним, — сказала я наконец. — Завтра же. Без Льва. Без Таи. Только он и я.

— Думаешь, получится?

— Я попробую.

Я встала и подошла к окну. За окном был серый город, серое небо, серые улицы. Где-то там, в своем коттедже с розами и камерами, жил мальчик, который знал слово «трупное окоченение». Мальчик, который не боялся мертвецов. Мальчик, который называл отца папой, а сам смотрел на полицейских с таким видом, будто это они были гостями в его игре.

— Серёж, — сказала я, не оборачиваясь. — Помнишь, что ты сказал в первый день? Что Саша и Лев — это волчонок и волк. Что они конкурируют.

— Помню.

— Что, если это не просто конкуренция за внимание? Что, если это конкуренция за что-то другое?

— За что?

— За правду. За контроль. За право быть главным хищником в этом доме.

Воронов ничего не ответил. Но я слышала, как он снова включил запись — с самого начала.

— Здравствуйте. Меня зовут Александр Полянский, мне шесть лет...

Детский голос звучал в офисе, спокойный и уверенный. И в этом спокойствии мне слышалось что-то зловещее.